Чтение онлайн

Первые мгновения после залпа тяжёлыми болтами, когда пал вождь кередигионцев, скорее всего, их король, центурии выстояли только благодаря плюмбатам. Бежать рывком вперёд и качественно прикрываться щитом довольно трудно, так что маленькие, но увесистые дротики наделали дел. Они не могли пробить броню, но дождь из полуфунтовых приветов цеплял щиты, и делал их, большие и тяжёлые, совсем неподъёмными, уродовал лица, подсекал ноги, калечил задние ряды, у которых с доспехами было похуже — а главное, тормозил разбег. Вотадины добирались до строя центурии по одному — и

и так и ложились перед ним, точно колосья под ножами жатки.

Тогда Макдара, на короткий миг подумал что вот она, победа… Что враг сейчас сломается от потерь, побежит, и останется только гнать его, рубить в спины, пока хватит сил…

Увы, побежали не вотадины — рухнул строй диведского ополчения.

Теперь уже кередигионцам казалось, что стоит чуть сильней нажать — и всё, победа. Их больше, их копья длинней, а у легионеров больше нет плюмбат.

Центурия же больше ничего не могла сделать — только стоять, выживать, держаться.

И надеяться.

На что?

На отступивших стрелков?

На бежавшее ополчение?

На горстку конницы из пограничных скотокрадов?

Макдара отбросил разбитый щит.

Сосед по строю отвёл нацеленный в командира удар, сзади передали новый щит. В него пришёлся очередной тычок «стенобитным» копьём противника. Полетела щепа, но щит выдержал.

У соседа на лице кровь — успел прикрыться щитом, так оковкой рассадило бровь. Но — ухмыляется.

Значит, ещё можно стоять.

Можно надеяться.

Августина, всё-таки, дочь Ираклия.

Она должна что-нибудь придумать.

* * *

Давки у входа не случилось — карагон устроили по чертежу из «Стратегикона». Проход был рассчитан на развёртывание десятитысячной армии, и несколько сотен беглецов его, конечно, запрудили, но Протиснуться было можно. Кроме того, возницы и метатели с повозок действительно немного притормозили врага — не настолько, чтобы остановить преследование, но достаточно, чтобы часть из кередигионцев полезла штурмовать передвижные укрепления. Тут на Янто вылетел один из сигниферов ополчения — не столько напуганный, сколько ошалелый и растерянный. Не из тех, кто наложил в штаны при виде вражеской атаки — из тех, кто начал отходить по приказу, именно вот в карагон. Ему приказали отступать — вот он и отступал. Потом поднажали сзади — пришлось бежать… А за ним, за своим знаменем, бежала вся сотня.

В глазах мелькнуло узнавание: при отступлении в лагерь ополченцы именно под начало Янто и должны были поступить, так что его показали всем. Тут начальник карагона, отец семейства и совсем негероический человек и сообразил, что именно нужно делать.

Он ухватил сигнифера за плечо, довернул — не навстречу набегающей толпе, а к левому боковому выходу из укрепления.

— За мной! — проорал. — За знаменем! Не отставать!

Сам побежал вперёд, первым. Знаменосец заморгал, будто внезапно проснулся, но тут же перехватил значок сотни покрепче и побежал за Янто.

Ополчение ещё было стадом, но стадом, у которого

появился вожак.

Боковой выход из карагона чуть отличался от уставного — на прикрытие справа попросту не хватило повозок. Внезапно это оказалось хорошо — не нужно было наворачивать по полю лишнюю загогулину. Люди от бега устают, а то, что ополчение сейчас способно либо вымещать на враге свой страх, либо просто, опустив оружие, ждать плена или смерти, Янто понимал, как и то, что без этой атаки укрепление очень быстро возьмут.

* * *

Кередигионцы успели повернуться — но не перестроиться, потому что строя уже не было. Некогда ровная линия, превратившаяся на время в яростную человеческую волну, распадалась на клочки и лужицы — и начинала отступать.

Люди сбивались по кланам, дружинам и родам в клубки, щерились копьями. Кто-то продолжал штурмовать карагон, не заметив, что бой переменился и они зря тратят силы. Кто-то рубил бегущую часть ополчения — за Янто пошли не все, и избиваемый хвост людской толпы тщетно пытался найти прикрытие или выход.

Кто-то грабил захваченные повозки. Кто-то стоял против ополченцев Янто. Кто-то пытался прорвать строй регулярных центурий.

А кому-то не повезло совсем.

Загудели, не смолкая, тубы, сквозь их низкие голоса прорывались крики рожков.

«Общая атака. Всем людям, всем знамёнам — атака!»

Всего-то — одна регулярная центурия. Семь десятков солдат — когда врагов на поле боя было столько же сотен, да ещё девичья свита августы — вот и весь резерв. Вот только он сумел ворваться в толпу врагов, минуя дистанцию копья — а спата, хоть и длинная, в тесноте разит не хуже гладиуса былых времён.

Крики со всех сторон, нарастающий ужас людей, которые больше не имели единого командования.

Августину держали во втором ряду — и видела она в основном середины спин своих солдат. Центурия в бою совсем не напоминала боевую машину, как о них любили писать. Щиты не смыкались, но колыхались, пуская удары вскользь, мечи били вразнобой, люди двигались — уклонялись от ударов, делали выпады, защищали и поддерживали товарищей. Не «стена» — скорее, лес в бурю. Скрип, треск, мечущиеся в ярости ветви. Здесь каждый знал соседа по строю, и августа поняла, что в боевом танце центурии она лишняя. Мешает. Занимает место того, кто мог бы помочь по-настоящему.

Вот у воина впереди спата застряла в чужом щите — вотадин провернул его, хрупкий клинок из местного фосфористого железа хрустнул, но враг открылся — и августа метнула в прозор между щитами обычный болт для баллисты. Места для замаха не было, ни убить, ни толком ранить короткая стрелка не могла — зато заставила врага отшатнуться. Воин впереди дёрнул с пояса кинжал.

Щиты трещали, но центурия шла вперёд — с мечами, пьющими кровь, каждый шаг означал взятую жизнь. Солнце стояло ещё невысоко, зато заглядывало кередигионцам в глаза, заставляло щуриться. Не раз потерянного врагом мгновения хватало, чтобы спата легионера нашла цель.