Дивед
Шрифт:
Августина — умирала. Её вернули обратно. Она — знает. И, судя по мечтательной улыбке, пребывала она не в аду.
Поодаль раздавалось ржание лошадей. Коноводы возвращали транспорт спешивавшейся для боя коннице и ездящей пехоте.
* * *
Вот с чем Августина не ожидала заминки, так это с отпущением и причастием. Поймала епископа у развёрнутого походного алтаря, перекрестилась перед суровым ликом Спасителя. Начала было обсуждать практические вопросы — и от слов епископа точно с размаха на стену налетела.
— Общего причастия не будет, —
Тут и увидел — глаза-прицелы, прижатые к голове уши, сжатые добела губы. Сообразил: за своих людей августа готова на всё. А свои у неё, теперь, всё небольшое войско.
— Павших похороним, — сообщил Теодор, — отходящих исповедуем. А тех, кто цел — к причастию допустить не должно до покаяния и духовного очищения. Святитель Василий Великий советует трёхлетнее воздержание от святых тайн.
Августина вздохнула. Она могла сослаться на Аврелия Августина — в его трудах можно найти ответ на любой вопрос. С епископом Иппонским она была очень, очень во многом не согласна — но без поддержки его авторитетом ушастой и глазастой римской августе было вообще никак. Ни убедить, ни выжить, ни за человека сойти. И всё-таки она попыталась ответить сама, не закрываясь привычным уже щитом сочинения «О граде Божием».
— Святитель жил в совсем иные времена. Слова эти, сколько помню, он произнёс до того, как готы перешли дунайскую границу. Тогда хотя бы внутри империи был мир. Тогда не нужно было, очертя голову, спешить с одной войны на другую, из битвы — в битву. И то, заметь, он всего лишь дал совет, не предписание. Даже тогда соблюсти получалось не всегда.
Теодор чуть склонил голову — не согласно, упрямо.
— Хочешь, чтобы твои солдаты брали тело Христово, не вычистив человеческой крови из-под ногтей?
Августина посмотрела на свои пальцы — в том числе на тёмную каёмку под коротко остриженными ногтями.
— Ерунда какая-то, — пробормотала она, — я в рукопашной-то не была.
— Кровь или грязь, неважно, — сказал епископ. — Важно состояние души. У вас души — нет, не грязные. Раненые.
— И мы, раненые, снова идём в бой. Исцелиться полностью мы не успеваем, но ты отказываешь в перевязке. Зря…
Она уже почти рычала — и почти пела.
— Мои люди не за добычей пошли и не за славой. Как сказано апостолом, довольствуются жалованием своим, и явились на скорбные поля дабы убивать убийства и жертвовать собой за спасение братий. Даже бывшие скотокрады, презрев приказ, резались с англами грудь в грудь, как на суде Божьем. Кто умер — достойны венцов мучеников, кто жив — готовы к ним, потому что ничего ещё не окончилось, и я после днёвки поведу сотню на тысячи, потому что если Бог похощет, то и один погонит тысячу!
После чего выдохнула, помотала головой и добавила:
— Потому будет восхваление Бога и благодарность ему за дарованную победу, и причастие всех живых — и тех, кто уже пролил кровь, и тех, кто только готовится.
Теодор покачал головой.
— Ты говоришь словами своего отца, но тот сражался с врагами веры, а северяне — такие же братья во Христе.
— Ты называешь братьями во Христе тех, кто явился опустошить наши города, растлить дев? Тех, кто напал на тело внешней церкви — на последнюю имперскую
Теодор прокашлялся. Он был ирландец, и никогда толком не понимал, зачем нужна Империя, пусть и читал послания апостола Павла. Собственно, этого и многие греки не понимали — вплоть до императорских секретарей.
А вот августа, похоже, обладала вполне подходящими для римских царей убеждениями. Не еретическими — просто спорными. Так что Теодор — приготовился к долгому диспуту: хлебнул из баклаги подкислённой уксусом водицы, заложил руки за спину — и чуть улыбнулся.
— Насчёт чуждого порабощению величия римлян это ты, дочь моя, немного увлеклась.
Августина пожала плечами:
— Всё меняется. Рим начал разбойничьей деревней, вырос в насильника и грабителя всякого сколько-то зажиточного народа и в поработителя всякой свободы — но это был давний, грешный, языческий Рим. После Константина мы довольствовались своим, и только Юлиан Отступник пожелал захватов. Отчего, кстати, плохо кончил. Для Удерживающего — довольно вернуть своё. Так поступал Юстиниан. Так поступал Ираклий.
Теодор кивнул — и начался долгий, куда более спокойный разговор, после которого епископ начал готовить службу, а августа, отойдя в сторонку, осела на траву и прикрыла лицо руками.
Рядом немедленно сомкнулись внучки Георгия Луэнцинского, ненавязчиво замаячил Вендубар и один из помощников Янто. Тессерарий делал вид, что присматривает за ремонтом треног, но явно ловил каждое слово, чтобы передать легионерам её центурии. Августина разглядывала их сквозь чуть расставленные пальцы.
— Будет причастие. — сказала. — Но, правда, полтора часа уговоров? Вот так выглядит симфония епископа и государя, когда ни тот, ни тот не главней. И это ещё по-доброму! Как Константин и Елена управлялись с целыми соборами из вот таких епископов? Как Пульхерия делала это же, практически, без участия брата?
От ручья донеслась трель крапивника. Такая громкая, что Августина вздрогнула и дёрнула обоими ушами. Птицы радовались, что люди, наконец, перестали шуметь, греметь и топать — а вот богословские споры, в отличие от битвы, им ничуть не мешали…
Глава 21
ВАГА
Посмотрел с мольбою
Всадник в высь небес
И копье для боя
Взял наперевес.
Сомкнутые веки.
Выси. Облака.
Воды. Броды. Реки.
Годы и века.
Борис Пастернак
И была днёвка, и были короткие сборы, и Августина с гордостью наблюдала, как её люди улучшают её же план.
В рёве волов прибыли от города два разобранных онагра — каждый на десяти подводах.
— Завтра соберём, — говорил Макдара, — и там, в лагере, сразу захотят переговоров. Может, даже не придётся бросать камни. Осадная техника — это веско, да ещё и наглядно!