Дивед
Шрифт:
Он был прав, снятые с городских стен большие машины должны были смотреться куда грозней полевых ручных баллист. Главное же, с парой онагров можно надёжно принудить к сдаче и Бремию. Значит, баллистарии здесь, на северо-западном направлении, стали не то, чтобы не нужны — не необходимы.
Так что, рано поутру, под пение жаворонка, дружно загудели тубы. В сигнал привычно уже вплёлся голос рожка, означающий присутствие величия. Вновь закачались в сёдлах стрелки, все восемьдесят — места выбывших заняли сверхштатные, иные — в чешуе, доставшейся от павших, что теперь спят под деревянным крестом на вершине того холма, где прежде стоял карагон. Слева спата, справа баклага, на крупе мощного неторопливого
Таково солдатское бессмертие — как и императорское. Юлиан, отступивший от веры, но не от защиты империи, истлел посреди персидских земель, но лабарум вьётся над точно таким же отрядом, какой сопровождал былого цезаря в аллеманской войне. Центурия конных баллистариев — такая же, как могла быть у Юлиана, а вместо катафрактов у Августины окольчуженные рейдеры. Не беда. Для разведки пути, выслеживания чужих засад и вообще охраны себя, августы и стрелков от внезапного нападения они даже лучше.
Августина ещё успела утвердить раздел добычи и ласково принять десятка три холмовых налётчиков, которые решили присоединиться к победителям: пусть и явились поздно, но всё ещё были нужны. Мест среди букеллариев им не нашлось, а вот довольно серебра в неожиданно потолстевшем после победы походном кошеле сыскалось, как и обещание не позабыть после победы. Императрица собиралась держать слово. зная, что если удастся взять самый южный паг Кередигиона, нижнее течение реки Айрон, то найдётся довольно земли, чтобы выделить немного и бывшим налётчикам. Граница сместится, а разбойники, гуляющие внутри собственных рубежей, Диведу никак не нужны. Зато дать подобным молодцам участки вдоль границы новой могло оказаться весьма полезно.
Сами новоприбывшие завидущими глазами разглядывали тех, кто присоединился к диведцам сразу — и не прогадал. Отряд святого Луки тускло посверкивал длинными кольчугами и красовался императорскими двухголовыми орлами на щитах, на опоздавших букелларии поглядывали свысока. У тех-то были всё больше кожаные куртки, которые у римлян сходили разве за поддоспешник, да усиленные кусками кольчуги или нашитыми чешуйками стёганки — вызвавшие в памяти Августины ещё не явившееся миру слово «гамбезон». Мотивация вышла неплохая.
Оставалось обнять на прощание Анну Иоанновну, которой новоприбывшие опять привезли отрубленную голову некоего невезучего вотадина, убежавшего с поля боя не в ту сторону.
Слёзы на глаза навернулись сами собой, и вместо слов вышло всхлипывание и нососморкание, так не беда — все слова были сказаны раньше.
— Я не могу оставить госпиталь, — заявила тогда Анна. — Хорошие врачи из Моридуна ещё не доехали, а доверять людей местным коновалам — грех.
Императрице и наставнице оставалось только кивнуть, да лишний раз напомнить Макдаре и Лусию, чтобы берегли пуще, чем одноглазый — последнее око.
Осталось тронуть лошадь пятками и пуститься в недолгий путь. Шагом, чтобы не обогнать патрули и не потерять обоз.
Один день до Красного Города — можно будет переночевать с удобством, ещё день — по дороге вдоль реки Уск, до старого римского форта, где найдётся хоть какая-то крыша над головой, а там — полдня до горных бродов, возле которых топчутся большие армии. Время от времени то одна, то другая сторона пытается сунуться на другой берег, но всякий раз терпит неудачу.
Эйлет, которая теперь устроилась на место Анны, по правую руку от августы, выслушала описание происходящего.
— Скучно там у них, — сказала.
Августина вспомнила бой, накатывающую линию из щитов и копий, надсадный вой туб, лицо подруги — огромные глаза на совершенно белом лице, но совершенно спокойный, ровный голос.
Молча
* * *
На привале в Алабе, в шатре, разбитом подле его красных крыш, Августину завалило письмами. Сама виновата: не надо было на днёвке писать подробные реляции всем, всем, всем! Теперь, когда литой папирус начали подвозить вместе с письмами, его хватало, как и чернил — уж дубовых-то орешков в Диведе без счёта, почти столько же, сколько желудей. Так что писать пришлось, пока рука не начала неметь. Только потом Августина догадалась, что её телохранительницы грамотные! Можно диктовать, можно — и нужно! — дать им задание опросить букеллариев, чтобы понять, что происходило там, где Августине и её секретарям видно не было. Это потом, постскриптумом, после подписи, прибавляли к уже написанным и ещё не отосланным посланиям.
Всё равно главным людям ушли писаные собственной августейшей рукой строки. Отчёт, такой подробный, что строки, казалось пахли иссыхающей кровью — Защитнику Диведа, Клотену Гулидиену, светлейшему сенатору и префекту. Подробный, но без натуральных подробностей, зато с парой забавных случаев — Екатерине Глентауи, его невесте и вдовствующей королеве Брихейниога. Епископу Города Легиона — преосвященному Урбану — с уточнением пары богословских вопросов и просьбой о совете. Пусть преосвященный своими интригами чуть-чуть не превратил её в общем мнении в крещёную языческую богиню, он важен и нужен. Урбан мог быть сколько угодно себе на уме, но ему в голову бы не пришло отказать воинам в отпущении грехов и причастии! Просто мысль бы такая не возникла. Ещё письмо, коротенькое, без крови и стратегии, зато с описанием местной природы — маленькой подруге, дочери присяжного аргентария Моридуна, Ангарат. Особое, и тоже собственноручно — Давиду Флавию Курсору, достопочтенному начальнику дорог Диведа и его супруге Глэдис, с особым восхвалением их дочери-наследницы Эйлет и благодарностью за её воспитание…
Почта теперь работала исправно, а курьеры от больших людей, летящие на казённых лошадях с подставами, доставляли послания весьма споро, потому сутки спустя Августину настигли ответы. Ангарат рада за подругу и чуть не сбежала на войну. Отец упустил — дед поймал и выпорол. Правда, выпорол как взрослую благородную, по укрытым платьем икрам. Давид и Глэдис горды за дочь, но, всё-таки, кажется, больше рады что она цела. В просьбе позаботиться о кровиночке между строк читается нижайшая, но настоятельная просьба не тащить больше дочурку в самое пекло. Урбан всё дурное забыл, простил всех — кроме врагов отечества. Себя самого — извинил первым, и немедленно предложил племянника в викарии или личные секретари. Немайн покачала головой, отмечая цепкую хватку прелата. За это и не любили женатое духовенство… как будто у монахов не может быть братьев, племянников. а то и детей — если епископ вдовец или они с супругой оба приняли постриг. Урбан, хотя бы, открыт и честен, что в своём беспринципном патриотизме, что в семейственности.
У неё, однако, были другие планы по поводу организации своего секретариата. Прав был старик Луэнцинский, когда уверял, что его дочери августе пригодятся… и ещё более прав в том, о чём промолчал. Ведь мгновенно просчитал — раз августа лично исполняет роль экспеллатора, ей даже простые люди небезразличны. У неё обнаружилась такая неудобная для правителя штука, как совесть — и вот её Георгий использовал по полной. Понял, что августа не оставит внучек друга семьи, который честно погиб за неё и её дело едва ли не на её же глазах, и спокойно принёс себя в жертву будущей доброй памяти и карьерам своего длинноволосого потомства.