Чтение онлайн

В каком-то смысле это ее дневник меня подкосил. До этого я еще как-то держался. Балансировал. А после — не знаю даже, как так получилось, — просто пара неверных шагов, и я окончательно потерял равновесие. Поскользнулся и провалился куда-то вниз, в нее. Вернее, наоборот — я поскользнулся, и она в меня провалилась. Застряла где-то между печенью и сердцем — когда я наклоняюсь, она упирается мне в ребра. Или, стоит мне слишком резко повернуться, как она разворачивается и пинает меня ногами в живот.

Я даже из дома выходить перестал. Уйду — а она появится в самый неподходящий момент. Постоит, пожалуй, перед дверью минут пять — и передумает.

Вернется к себе в незнакомую мне квартиру где-то в нашем районе, и я окончательно потеряю с ней всякую связь. Буду искать ее. В который раз проходить по улицам, где мы с ней шли. Где мы могли бы с ней идти. Писать в соцсетях — она туда не заходит, так что это, в общем-то, бессмысленно. Познакомлюсь с кем-нибудь. Смирюсь. Может даже, обзаведусь семьей и начну регулярно пить по вечерам. Состарюсь — а она так и не появится.

Вполне возможно, я уже чем-то ее отпугнул — чем-то, что я сам сейчас не понимаю. Она держалась странно: то пыталась вроде бы приблизиться ко мне, то отстранялась, загораживалась, и я не знал, как мне все это трактовать и как вести себя с ней. Не напортачить, как я обычно делаю, не испортить это все: в таких ситуациях я начинаю глупить и теряться.

Мне сложно с девушками. Я слишком стараюсь поначалу, и они в этот момент теряют интерес (или это я у себя в голове представляю, как они его теряют). Раньше, в школе, я предпочитал отмалчиваться — это было самым верным способом не ляпнуть что-нибудь не то; говорил иногда на нейтральные темы вроде домашних заданий и контрольных. Потом и вовсе онемел — как только Лида появилась в нашем классе, неделю или две я не мог выдавить из себя ничего содержательного — только «привет».

Она сидела за первой партой, передо мной; когда откидывала голову назад, я чувствовал, как от ее волос остро пахнет шампунем. Они были недлинными, до плеч; под блузкой легко прорисовывалась ее спина, разломанная посередине пупырчатой полоской бюстгальтера. Я сутулился, почти ложился на парту — и пресловутая полоска оказывалась на уровне моих глаз. Иногда я представлял себе, как она, в очередной раз намазав это место мазью, отращивает там игольчатые крылышки. Без перьев. Без всяких этих ангельских выкрутасов — зачем это ей? Они, скорее, похожи будут на спинной плавник. Или и вовсе будут прозрачны и незаметны нам — тогда она сможет легко, как Белла у Шагала, подниматься и парить над классом.

А когда мы наконец заговорим: она — оттуда, из-под потолка, я — снизу, восхищенно вглядываясь в ее лицо, так, что дыхание у меня прерывается и замирает — когда мы сможем наконец заговорить, слова покажутся ненужными. Все будет понятно и так. Она немного спустится; протягивая руку, позовет за собой — летать над притихшим, обессловленным нами городом.

Через год она ушла из нашей школы. Я так и не поговорил с ней ни о чем, кроме домашних заданий и предстоящих контрольных работ. Взгляд у нее, когда она слушала меня, был задумчивый; она кивала, изредка произносила «да» и «нет», и мне, конечно, она казалась тогда совсем не той, кем была на самом деле. Какой она была, я так и не узнал и вряд ли теперь узнаю. И вряд ли захочу узнать. Я пострадал еще примерно год. Пару раз приходил к зданию школы, в которую она перешла, — я был там после занятий, часов в пять, когда у меня практически не было шансов ее встретить. Да и что бы я стал делать, если б встретил ее? Все так же многозначительно молчать? Задавать ничего не значащие вопросы о школе?

С девушками я еще долго не умел говорить:

старался, подбирал слова, но выходило как-то неуклюже… В двадцать лет я все еще был девственником — единственный из всех своих друзей. Если не считать того случая с Катей, я, можно сказать, даже ни с кем не целовался. Я так стыдился этого, что начал постепенно привирать — сначала только какие-то намеки, которые можно как угодно трактовать. Потом, осмелев, упомянул какую-то случайную связь — друзья проглотили и это, и я больше не видел смысла сдерживать себя. Постепенно, деталь за деталью, я начал придумывать Дашу. Я так увлекся этим, что сам был готов поверить в нее — в ее зимние походы с ночевками при минус двадцати, в ее пурпурно-красные, собранные сзади в хвостик, дреды. В ручную шиншиллу у нее дома, в родителей, погибших, когда ей было семнадцать лет, и даже в этот косой шрам у нее на лице (когда авария произошла, она была с ними в одной машине).

Через три с половиной месяца мне пришлось с ней порвать — как раз тогда, когда один мой друг пригласил нас к себе на день рождения. Мне посочувствовали: ну, что поделаешь, бывает — не сошлись. Будь они тогда постарше, просекли бы, конечно, что я им вру; а впрочем, они и так, наверно, просекли, но, чтобы не обижать меня, не подавали виду.

Я думаю, взгляд должен был меня выдавать — ищущий взгляд, то, как я впивался глазами в каждую свободную девушку. Я слишком сильно старался понравиться — хоть кому-то, хоть с кем-то наконец переспать; и Лена (она была старше лет на пять — на семь) вполне могла это заметить. Ну, или же я просто ей понравился — почему бы не потешить этим себя? Она ведь сразу села рядом со мной… Ни до, ни после этого я не видел ее; я даже не помню толком, кто пригласил ее к Саше на дачу.

Нас было, кажется, семь или восемь парней и столько же девушек — все примерно одних со мной лет, и мы отчаянно, по-подростковому, хорохорились друг перед другом. Я начал что-то рассказывать — все реагировали вяло, и я достаточно быстро замолчал. Сидел, поглядывая на остальных — ни в коем случае нельзя задерживаться на одном лице, — подкладывал хворост в костер; все так же молча, с безучастным видом пил вино из стаканчика.

Мы все уже порядком выпили к тому моменту, как она пришла — в цветастом платье, в позвякивающих браслетах на руках.

— Привет, — сказала она громко, издалека, и все повернулись в ее сторону, — я Лена.

Она оглядела нас всех по очереди, досконально и не торопясь, и, подвинув кого-то — чуть ли не отпихнув — села рядом со мной — так близко, что мы касались друг друга локтями. За все то время, что мы сидели с ней у костра, обмолвились буквально парой слов: она периодически просила подлить ей вина, и я, расплескивая его неровной рукой, кивал и всякий раз повторял: «Пожалуйста». Говорила она в основном с другими. Смеялась, обнажая зубы, — и было в этом что-то манящее, вызывающее, словно она начинала стягивать платье с плеча.

Я старался слишком часто на нее не смотреть; когда она отворачивалась, я поглядывал в ее сторону украдкой. Потом положил ей руку на талию — пальцы в этот момент у меня были противно-липкие — и некоторое время сидел так, не шевелясь. В висках у меня глухо стучало. Когда я наконец посмотрел ей в лицо, взгляд у нее был грустно-голодный. От нее сильно пахло духами, и позже, когда она придвинулась ко мне и наклонилась, — мятными леденцами и вином.

— Пойдем отсюда, — сказала она вполголоса. Встала и потянула меня за собой.