Чтение онлайн

— Да. А потом, в один прекрасный день, оно происходит — или не происходит, это уже не важно, — и ничего не меняется…

— Не меняется? — переспросила она. — Нет, я не это имела в виду. Оно уже изменилось какое-то время назад. Просто мы пока не видим этого…

— Когда изменилось?

Она повернулась и посмотрела мне в лицо. Пожалуй, в первый раз за сегодняшний день она смотрела на меня так долго.

— Сейчас, например, — сказала она, все так же глядя на меня. Потом покраснела — как-то неровно, пятнами, словно даже этого не умела — краснеть как следует — и отвернулась. — Сейчас. Или в любой другой момент.

Я взял ее за руку, но она тут же выдернула ее. Резко встала

и одернула юбку на платье.

— Мне пора.

— Уже?

— Пора, — повторила она отрешенно, словно внутри нее опустилась, лязгнув о пластинку на патефоне, игла. — Мне что-то… нехорошо сегодня. Поговорим в следующий раз.

— В следующий раз — это когда?

— Не знаю. Я зайду к тебе. У меня же есть твой адрес.

— Может, я к тебе могу зайти?

Она покачала головой. Потом открыла сумку и достала из нее тетрадь в твердой обложке.

— Что это?

— Просто возьми и прочитай. — Полистав, она вырвала оттуда несколько страниц и протянула мне. — Прочитай и сделай вид, что этого не было. Что я ничего не давала тебе.

— Хорошо, — я встал со скамейки и сделал шаг в ее сторону.

— Не провожай меня.

Она развернулась и быстро, так, что сланцы, отскакивая, практически слетали с ее ног, пошла по алее в сторону выхода.

Я снова сел на скамейку. Разгладил на коленях листы, которые она мне дала, — четыре страницы, исписанные мелким почерком. Он и правда был похож на мой, только выглядел как-то спокойнее, круглее. Это, по всей видимости, были страницы из ее дневника — даже дата стояла: январь прошлого года. Я огляделся, словно боялся, что кто-то подойдет ко мне сзади и начнет подглядывать через плечо. Никого. Сквер был пуст — только в нескольких метрах от меня собирал оставшиеся после кого-то крошки голубь. В самом конце аллеи показался мужчина с зонтом наперевес, в легком летнем плаще — прошел часть сквера, то и дело поглядывая вверх, потом развернулся и пошел обратно. Небо затянуло буквально за несколько минут; все оно, сколько хватало глаз, пошло неровными, чернильного цвета, пятнами. «Скоро польет», — подумал я и натянул капюшон. «Третью неделю дождь», — писала Лара.

Третью неделю дождь. Он выбивает крупные пузыри на воде; когда они лопаются, жижа вытекает из них — они напоминают мне чумные болячки. Море ходит внизу отдельными лоскутами; воды в нем прибавило, и оно перекатывается из конца в конец. Я вижу, как часто и сильно его лихорадит. Дожди не перестают ни на минуту; бывает, что ночью мне не хочется спать, и тогда я могу до утра слушать эти звуки на крыше — то немного тише, то чаще и громче. В такие минуты кажется, что во всей вселенной не осталось ничего, кроме воды.

Для зимы это обычная погода. Небо начинает истерить, исходит слюной и крупными слезами. И так методично, день за днем, оно перетекает в море, пока от него — от неба, то есть — не останется одна только жалкая полоса.

Это хорошее время для мыслей. Выходишь на балкон — и никаких изменений. Только дождь. Если не слишком сильно лило, я выносила на балкон раскладной стул и читала под зонтиком. Теперь, когда крестных в башне больше нет, я легко могу это себе позволить. Больше некому одергивать меня, выхватывать книгу, кричать (кричала, правда, в основном Январь-Февраль — голос у нее как раз подходит для таких вещей: он едко-игольчатый, неровный).

— Иди сейчас же в комнату!

— Зачем? — я неохотно поднималась и складывала зонтик. — Мне и тут хорошо.

— Темно. Ты себе так зрение испортишь.

Испорчу? Хотела бы я испортить здесь что-нибудь! Сколько я ни пыталась, ничего из этого не выходило. Бывает, пока крестные не видели, я хватала ножик и начинала

кромсать им стены: царапала их сверху донизу, пыталась искорежить их, исполосовать. Могла отколупнуть кусок то там, то здесь: камень в башне мягкий, легко крошится. Минуту или две я любовалась тем, что сделала, — потом порезы начинали затягиваться, и стены приобретали первоначальный вид. Я сползала на пол. Сидела, скрестив ноги, закрыв руками лицо. Беззвучно, давясь слезами — мне не хотелось, чтобы крестные услышали меня, — я плакала от бессилия. От того, что ничего не могу изменить. От того, что крестные должны неизбежно уйти, и тогда я останусь одна. Мне хотелось забыть об этом. Вернуться на несколько месяцев назад, когда я еще не знала, когда они еще не говорили мне. Закупориться. Застыть в этом состоянии неведения.

Я так и жила целый год этим ощущением — мне исполнится шестнадцать, и они все уйдут. Появятся на один день, чтобы попрощаться, — и исчезнут. Время еще оставалось, и я пыталась ухватиться за него: твердила себе, что нужно дорожить им, дорожить каждым днем. Но у меня ничего не получалось — я только злилась и срывалась на них, начинала кричать. Потом замыкалась в себе и часами лежала, уставившись в стенку.

Они, конечно, пытались меня подбодрить — кто как мог. Помню, как садилась ко мне на кровать Февраль-Апрель, трепала меня по плечу — меня раздражало это, и я отодвигалась от нее подальше.

— Ладно тебе, — сказала она мне как-то, — все пройдет. И боль выйдет в итоге, если ты позволишь ей выйти. Не будешь торопить ее и подгонять…

— Пройдет?! — закричала я, не дослушав. Перевернулась на другой бок — так, чтобы видеть ее лицо — пухлое, студенистое, с розовыми, как у ребенка, ямочками на щеках. Смотрит на меня сочувственно. Моргает. И взгляд такой растерянный, жалкий — как у собаки, когда ее пытаются побить. — Ты-то откуда это знаешь?

— Знаю, — ответила она спокойно. Встала. — И я вообще не понимаю, зачем ты начинаешь на меня кричать.

— Хочу кричать — и кричу! — голос у меня задрожал, сорвался; я подбежала к балкону и распахнула дверь.

— Куда ты? — окликнула она меня. — Там же дождь.

Я не отреагировала на ее слова никак — с силой захлопнула дверь за собой. Стекло в ней задребезжало; может, даже треснуло слегка — хотя какой мне от этого прок? Через пару минут все затянется опять, словно и не было на самом деле ничего — только казалось таким, притворялось, чтобы меня одурачить.

Дождь на улице усилился. Капли стекали у меня по лицу, спускались по телу, по волосам; море внизу вздрагивало и шло крупной рябью. Я наклонилась вниз, через перила, прикрыла, чтобы слегка расфокусировать зрение, глаза. Вода перемещалась передо мной — волны, дождь — складывалась у меня на лице мелкой сеткой. В такие минуты я становилась похожа на пчеловода на пасеке; мир передо мной — это улей с опрокинутой крышкой; стоит только опустить туда руку в перчатке, и я, казалось, смогу извлечь что-то из его глубин. Я продвигаюсь на ощупь, выискиваю что-то медленно и смутно, по частям — и в этот момент за спиной у меня раздается короткий щелчок, словно кто-то выключил свет. И сразу за этим щелчком тягучее, плаксивое почти: «Промокнешь».

Я оборачиваюсь: опять она. Щурится, прикрывает глаза от дождя; из-за двери сейчас видна только ее голова на толстой, в розовых складках, шее.

— И что? Простудиться-то я не могу.

Может, оно и к лучшему? Они все уйдут, и я наконец буду предоставлена самой себе.

— Не можешь, — отвечает Февраль-Апрель. Задумывается. — Пока. А вот выйдешь из башни, и начнешь простужаться без конца — просто потому, что мы не выработали у тебя нужных привычек.

— Ты так уверена в том, что я выйду из башни?