Чтение онлайн

— Выйдешь, конечно, — она встряхивает мокрой головой. Волосы у нее рыжие, короткие, обвисли сейчас по щекам. — Выйдешь, — повторяет она энергично, — как же иначе?

Этот ее извечный оптимизм. Все наладится. Все будут любить друг друга.

— Захочу — и останусь здесь навсегда. Меня никто не будет принуждать.

— Не будет, конечно. Только зачем? Зачем оставаться, когда ты можешь выйти?

Ей не понять этого. Не понять того, как сильно я боюсь — оказаться там, снаружи, вне этих ненавистных стен — они как будто держат меня, как скелет. Не будет их, и я рассыплюсь на части.

— Мне и здесь хорошо.

— Ты просто не была там. Не знаешь, каково оно.

— Я видела сны.

— Сны и реальность — это не одно и то же.

Она смотрит на меня — ждет, наверное, пока я что-то скажу. Но я отворачиваюсь от

нее; стараюсь показать, что мне все равно, и она, подождав какое-то время, уходит. Я остаюсь на балконе одна. Смотрю на дождь. Пытаюсь представить, что там — за этой стеной воды. Есть ли что-то? Или это все одна большая иллюзия? Игра? И этот мир за пределами башни, который я вижу во сне, всего лишь моя собственная проекция?

Сны снились мне всегда, сколько себя помню — черно-белые сны; в них мне показывали мою предполагаемую жизнь — скрупулезно, в мельчайших деталях. Как я вставала по утрам, запихивала учебники в рюкзак, общалась с кем-то во время перемены. Каждый мой разговор, каждый взгляд, каждый пройденный в школе урок… Следующий подобный сон мне снился через неделю, иногда через две, и я легко теряла за это время связь между тем, что в этих снах происходило. Появлялись какие-то люди, места, которые я вроде бы должна была знать, — там, во сне, я реагировала на это естественно, легко, но, проснувшись, не всегда понимала, что это такое.

Позже, лет с десяти, стали появляться иногда цветные сны — как я понимаю, вроде тех, что обычно снятся людям. Эти сны я записывала в дневники; если хотела, редактировала спустя несколько лет. Самые любимые из них я переписывала раз, наверное, по двадцать…

Утро, около восьми часов, я еду в метро — начало вчерашнего сна вполне обыденное и ничего не предвещает. Людей вокруг много — но я, к счастью, сижу на краю скамейки и могу, когда нужно, вжаться в поручень. Справа от меня немолодой мужчина в пиджаке перелистывает газету; пару раз он задевает меня листами по лицу — они жесткие и пахнут типографской краской. Он, похоже, не замечает этого — вид у него отсутствующий. Мне кажется, сейчас он долистает газету и встанет. Выйдет на середину вагона и обратится ко всем присутствующим: «Знаете, а от меня вчера ушла жена». Люди закивают ему; выглядят они довольно равнодушно. Наверняка найдутся несколько человек, захихикавших в воротники пальто. Некоторые даже захлопают. Тогда мужчина в пиджаке снимет шляпу (ровно посередине головы у него круглая, слегка розоватая лысина) и поклонится четыре раза, на все стороны — так, чтобы всем досталось и чтобы никого не обидеть. В этот момент я подумаю, что его поклоны образуют аккуратный крест с розовой лысиной посередине. Может быть даже, мужчина окажется Иисусом, и толпа распнет его на этом кресте? Почему бы и нет? Это же сон, и мне вполне могло бы это присниться. Но не снится. Вместо этого мужчина продолжает сидеть справа от меня; от его пиджака пахнет платяным шкафом и молью. Мимо по проходу протискивается толстая женщина в куртке на синтепоне; вагон качается, и она, споткнувшись, заваливается на меня.

— Извините.

Неуклюже поднимается, встает; с двух сторон ее поддерживают за локти.

— Аккуратнее, — произношу я про себя, не размыкая губ. Людей вокруг меня все больше. Они толпятся; начинают постепенно разбухать — вытягиваются, увеличиваются в размерах. Я вжимаюсь в сиденье; еще немного — кажется мне — и они раздавят меня. Вагон в этот момент резко вздрагивает, и они начинают валиться в проход, большие, грузные, килограммов под сто пятьдесят — катятся, разгоняясь, врезаясь друг в дружку.

«Ваша станция», — объявляют по громкоговорителю, и я встаю. Протискиваюсь между лежащими телами. Снаружи, на платформе, пусто; на эскалаторе оказываюсь только я и какая-то парочка на вид одних со мною лет — стоят повыше, через три ступеньки. Я разглядываю их: они так переплелись, что напоминают сиамских близнецов. Особенно головы — они наклонены друг к другу и плотно прижаты на уровне висков; по форме это похоже на перевернутый брецель. Трудно сказать, что я в этот момент испытываю. Любопытство, пожалуй. Я вижу, как он поворачивается к ней и говорит что-то на ухо — она смеется; мне обидно, что я не слышу его слова.

Эскалатор заканчивается. Я толкаю от себя стеклянную дверь с подтеками и следами потных пальцев. Местность передо мной каменистая; ничего похожего на город — только ссохшаяся земля, густо покрытая вязью трещин,

и несколько приземистых сосен. Между соснами на длинном деревянном шесте указатель — «две с половиной мили» — от времени он покосился, и стрелка повернута по диагонали вниз. Я захожу обратно в вестибюль. Справа от входа схема метро с паутиной разноцветных линий. Станция, на которой я нахожусь, называется «Большой Каньон». Немного наверх по той же ветке — «Эйфелева башня». Вот оно что — каньон, башня… Я выхожу опять, но на этот раз картинка меняется: вместо камней и трещин обычная подмосковная трава. Не могу сказать, что я расстроена — это для меня в диковинку ничуть не меньше, чем какая-нибудь Эйфелева башня или Большой Каньон. Я снимаю чулки и наступаю босыми ногами на землю. Трава на ощупь молодая, влажно-шелковая; я делаю несколько шагов, и она струится у меня между пальцев. Потом я разгоняюсь и бегу; земля начинает отскакивать из-под ног — сейчас, на скорости она кажется плотнее и жестче. Я чувствую, как ветер в ушах барабанит и вибрирует, и юбка, крахмально-хрусткая, как стаканчик из-под мороженого, надувается и проскальзывает у меня по ногам. Я смеюсь. Меня восхищает это ощущение телесности; остановившись, я еще какое-то время верчусь на месте, притоптывая и прищелкивая языком. Потом, неудачно повернувшись, я спотыкаюсь о корень и чуть было не падаю.

Корня здесь раньше не было. Да и дерева тоже — видимо, оно успело вырасти, пока я крутилась на месте рядом с ним. Теперь же оно нависает надо мной, и я, подпрыгнув, ухватившись за одну из ветвей, с силой дергаю ее на себя — дерево вздрагивает, как от пощечины. Многие из листьев уже успели высохнуть и пожелтеть — теперь они начинают падать по спирали, прочерчивая в воздухе круги разной величины. Некоторые задевают мне лицо и руки. Я улыбаюсь, и внутри меня, толчками, как вода за поршнем, поднимается ощущение беспричинной любви к окружающему. Мне хочется попасть в этот мир — в тот мир — и остаться там. Листьев надо мной становится все больше; они мелькают перед глазами, сливаясь в длинный золотой серпантин. Я чувствую, как голова у меня кружится и как волнообразно накатывает внутри предчувствие совсем другой, не похожей на мою жизни. И в этот момент дерево накреняется и начинает переворачиваться вниз, на меня — внутри оно квадратное и полое. «Так это же тот самый улей, — понимаю я, — и в глубине у него по-прежнему черно и ничего не видно. И листья были не листья, а только будущие траектории для пчел, когда они выберутся, они полетят точно так же, по спирали». Я закрываю глаза и жду. Гул наверху, у меня над головой, нарастает. Я представляю себе, как крылья мелко вздрагивают и мельтешат там, в черноте. Пчелы переползают друг по другу — оставляют на спинах следы своими вымазанными в меде лапками.

Потом я открываю глаза и просыпаюсь, как обычно, внутри башни. Некоторое время я лежу неподвижно, разглядывая потолок. После таких снов мне требуется время, чтобы прийти в себя. Я вытягиваю руку и нащупываю сбоку стену. До следующей стены четыре метра — то есть около восьми шагов. Примерно столько же — до балкона. Можно было бы выйти туда и свеситься вниз — слушать, как волны набегают друг на друга, шурша по спинам. Смотреть, как проходит по ним пунктирным светом луна — та же самая луна, что и всегда, те же волны. Один и тот же вид, от которого я никуда не могу убежать — только спрыгнуть вниз, в это море, довериться ему: я же знаю, что оно примет меня и что я не должна разбиться. Я начинаю представлять это себе, и что-то сводит у меня в животе от этих мыслей. Мне трудно понять, чего я больше боюсь: самого прыжка или того, что последует за ним? Того мира, в котором я окажусь? Башни, которую я оставлю? Отпустит ли она меня, и смогу ли я ее отпустить? Я закрываю глаза и пытаюсь снова заснуть. Мне не снится почти ничего — только белые стены вокруг меня. Белый пол, потолок. Громкий — в реальности он никогда не бывает таким — шум моря за балконной дверью.

«Третью неделю дождь», — перечитывал я. Повторил про себя несколько раз, как заклинание. За окном начало светать; несколько веток, торчавших мне практически в окно, из черных стали зеленовато-серыми. Я лег на диван на кухне и закрыл глаза. Последние пять дней я плохо спал — все как-то урывками, ближе к утру, но потом, просыпаясь, странным образом почти не чувствовал усталости — только это наэлектризованное состояние, словно турбина во мне поворачивалась и вырабатывала ток.