Башня

— Вода поднялась, — сказал я ей, когда она шла навстречу мне по лестнице.

Она остановилась в трех ступеньках от меня; закивала — подбородок у нее был толстый, двойной, когда она кивала, кожа на нем ходила складками.

— И не говорите! В такую жару… — выдохнула. Вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. — Вот так всегда у них: починят — и опять сломается.

— Так вода же… Может, специально остановили — а то еще, чего доброго, затопит лифт, там застрянет кто-нибудь…

— Конечно, застрянет! — подхватила

она. — Потому что разворовали все, и денег нет. Даже починить нормально — и то не могут.

— И как оно… там? Много воды?

Но она, похоже, не расслышала меня — перехватила сумки поудобнее и заковыляла наверх. Дышала шумно и часто, хватая воздух ртом; лицо у нее плавилось от жары и стекало на блузку.

Я постоял какое-то время, потом начал медленно спускаться на первый этаж. Подол у нее, кажется, был сухой, да и ноги… Впрочем, на ноги я не посмотрел — растерялся, наверное. А надо было. Надо было обо всем ее расспросить. Если бы она себя так не вела — словно не было там никакой воды. Или все же была, и она, пересекая двор, прошла по ней — но как-то не удосужилась заметить.

Или это я не заметил? Увидел что-то не то? Бывает же, что человеку начинает мерещиться что-то спросонья… Мне ведь снилось что-то подобное сегодня: вода во дворе; тело мое, погрузившись в нее, стало бесхребетно и мягко. Я мог свернуться в кольцо, достав затылком до пальцев ног, мог выгнуться латинской буквой S. Нырнуть поглубже, коснувшись рукой дна, или подняться наверх, почти к поверхности, где над водой мелькало белое пятно — оно то появлялось там, то исчезало. Я вглядывался в него, но все никак не мог его определить: оно казалось мне то зданием, то кораблем, то и вовсе, поворачиваясь другим углом, представлялось застывшим на поверхности животным. Я все пытался подплыть к нему поближе и все не мог. Наконец, сделав несколько больших гребков, я вынырнул практически — и проснулся.

Проснулся — но вода не исчезла. Когда я подошел к окну, она лежала там, внизу, заполняя собою двор; поблескивала, как битое стекло на солнце. Ее обступали с четырех сторон дома — сомкнулись практически, приблизились друг к другу за ночь, и двор теперь походил на гигантский, вытянутый вверх резервуар. Все остальное, что заполняло его до этого, исчезло: не осталось ни детской площадки, ни деревьев, ни припаркованных по периметру машин.

«Затопит нас», — подумал я — я почему-то был уверен, что вода продолжит подниматься. Я вышел из квартиры и обзвонил всех соседей на нашей лестничной клетке — никто из них мне так и не открыл. Вернулся, поискал в Интернете — о воде нигде не писали. Раз двадцать, наверное, я подходил к окну и отходил опять; потом задернул шторы и начал названивать Игорю с Катей.

— Привет, — голос у Кати был сонный, усталый; они уехали сегодня около семи утра.

— Вы на месте уже?

— Нет. Тут с машиной проблемы. Скоро починят.

— Что-то серьезное?

— Нет. Когда доедем, я тебе напишу.

— А вы… — я не успел договорить: послышался какой-то шум, голоса — и она повесила трубку. А если бы даже успел — что бы я ей сказал? «Возвращайтесь. Тут в общем… вода поднялась… за окном…»

Повезло

им. Успели уехать.

— Мы на пару месяцев, — сказал вчера Игорь, — до начала учебного года. А там посмотрим. Если дача хорошая, можно будет переехать насовсем.

— Далеко же вроде, — сказал я.

— Ничего. У меня удаленка; Катя в принципе может и в другую школу перейти…

— Могу, наверное. Но это все не так легко — взять и в последний момент сменить работу.

Игорь возражает, начинает доказывать ей — она неуютно как-то, словно ежится, поводит плечами. Я знаю, что ей не хочется все это обсуждать при мне — они уедут, я останусь здесь. Подселят в свою комнату жильцов (квартира наша с Игорем, напополам — досталась нам от дедушки в наследство).

«Она привыкла, — думаю я, — и уезжать не захочет. Давно уже здесь». Помню, как пришла сюда шесть лет назад. У Игоря тогда был день рождения; она стояла в дверях, неловко-узкая, с подрагивающей от волнения нижней губой. Платье на ней было черное; волосы забраны сзади в пучок, и несколько прядей топорщились в стороны и выбивались. Одна лежала на шее, изогнувшись кольцами, как змейка; я представил тогда, как целую ее в эту прядь.

— Ты к Игорю? — спросил я, и она кивнула. На уровне груди держала принесенную ему герань. Цветы на фоне черного казались более осязаемыми и выпуклыми, и пальцы под ними она сцепила плотно, напрягла — так, что каждая полоска просматривалась и выступала.

— Так вы встречаетесь с Игорем?

— Встречаемся.

Я сразу понял это, как она вошла: было что-то такое в выражении ее лица, что больше ни с чем не спутать.

— Давно?

— Не очень, — она стояла все так же, прислонившись к двери и вжав в себя герань; позже, когда она наконец отцепила ее от себя, у нее осталась тонкая полоска земли на платье. — Не знала, что ты здесь живешь.

— Если бы знала, то не пришла?

— Может быть.

— Игорь — мой двоюродный брат.

— Я помню. Ты… ему не говорил о нас?

— А что говорить? Не было же ничего.

Почти ничего. Один раз, спьяну, мы с ней поцеловались на вечеринке — вернее, это я ее поцеловал. Она как-то вяло улыбнулась мне тогда: сказала, что мы с ней друзья — не стоит нам этого делать.

— Не было же, — повторил я, и она кивнула мне. Голос у меня вышел каким-то жалким.

— Да. Не было. И ты не говори.

В этот момент дверь в коридор открылась, и вышел Игорь. Катя сделала несколько шагов — навстречу ему и мимо меня, — уже на ходу, оторвав от платья, она вытянула вперед руки с геранью. Я ушел к себе в комнату и больше в течение вечера не выходил.

В следующие выходные она пришла еще раз — с вещами. Когда я снимал сумку с ее плеча, почувствовал, какая у нее скользкая блузка.

— Я на два дня останусь, если ты не против.

— Не против. — А что еще я мог сказать?

В тот вечер я поехал к Саше. Мы напились, и я в который раз пространно жаловался ему на жизнь. Было что-то странно-сладкое в доставшейся мне роли мученика.

— Съезжай оттуда. Сдашь эту комнату, снимешь другую. Не так уж трудно.

— Нетрудно, — согласился я.