Чтение онлайн

Катя переехала к нам через две недели — не к нам, конечно, к Игорю — и я остался. Сейчас и сам до конца не могу понять почему. Надеялся на что-то? Или просто застыл внутри и не мог ничего предпринять — как во сне, когда тебе нужно бежать, а ты вместо этого как вкопанный стоишь на месте? Не мог поверить в то, что это надолго — Игорь и Катя, — оно никак не складывалось у меня в голове.

Первое время мы почти не общались с ней. Катя меня избегала, да и сам я старался позже приходить домой: возвращался, когда они уже спали. Иногда мы сталкивались с ней в коридоре, и я заводил разговор — она сосредоточенно кивала

мне и выдавала односложные ответы.

Игорь, как ни странно, тогда ничего не заметил: списывал все на то, что нам трудно ужиться втроем, что мы с Катей еще не привыкли друг к другу. Раза три мы ужинали вместе, и он, пытаясь разрядить обстановку, шутил — и сразу же, не дожидаясь нас, смеялся своим собственным шуткам. Принимался рассказывать что-то, волновался и сильно потел; лицо от выпитого у него краснело. Тогда он придвигался к Кате, обнимал ее — она сидела, слегка выгнувшись назад, с преувеличенно прямой спиной; мне странно было видеть на ее плече его мясистую, красноватую руку.

Я старался не смотреть на них. Вспоминал, как мы гуляли с ней, возвращаясь с вечеринок, как она садилась на лекциях рядом со мной. Как, задумавшись, писала на полях своей тетради короткие, наподобие хокку, стихи; как мы спорили с ней в перерывах — о философии, искусстве или Боге…

И вот, всего лишь три-четыре месяца спустя, она сидит у нас на кухне в своей пронзительно-белой футболке. Рука Игоря каким-то нелепым пятном застыла на ней; на фоне белого она выглядит особенно красной…

Так продолжалось какое-то время. Я почти убедил себя, что мне все равно, что я могу отключаться от этого и не чувствовать боли. Я словно застыл внутри; то, что кричало до этого, и билось, и дергалось, теперь сжалось в комок, стало мелким, удобным — легко свернуть его, сложить в карман. По крайней мере, я думал тогда, что могу это сделать. Потом услышал их в ванной, среди ночи, — шум воды и громкий шепот, когда я проходил по коридору. Я остановился в паре метров — нужно было сразу, не раздумывая, вернуться к себе, но я замешкался. Услышал в этот момент, как она застонала — долгий вздох, протяжный, жалобный как будто, словно мяукал котенок. Потом засмеялась. Я ушел к себе в комнату и попытался заснуть. Не получалось, конечно: я только ворочался без конца и себя изводил. В конце концов я оделся и вышел на кухню.

Свет был включен; у раковины, наклонившись, стояла Катя — пила из-под крана. Услышав шаги, обернулась — медленно, плавно, — в лице у нее что-то дернулось, когда она увидела меня, проскользнуло — разочарование, может, или даже испуг. Она потянула вниз футболку, прикрывая трусы, — да так и осталась стоять, вцепившись в нее обеими руками.

— Там же… фильтра нет… — пробормотал я.

— Да, я знаю.

— Отравиться можно.

— Ничего, обойдется, — она все так же медленно, как будто нехотя, закрыла кран. — Ты… не спишь до сих пор?

— Нет, — соврал я. — Спал. Только десять секунд назад проснулся.

Сказал — и подумал о том, как странно оно прозвучало — как будто высчитывал что-то — десять секунд.

— Ага. Ну, я спать пойду, — она потопталась на месте. Посмотрела на меня выжидающе — я как-то глупо, на пол-лица, улыбнулся в ответ на этот взгляд. — Подвинься, пожалуйста, — сказала она наконец.

— Да, точно, — я стоял в дверях, облокотившись одной рукой о косяк. — Прости, не заметил.

Я

неловко развернулся боком, и она прошла — так же, боком, стараясь меня не касаться. Мне хотелось схватить ее, прижать к стене — но я, конечно, только пробурчал себе под нос: «Спокойной ночи».

Потом спустился вниз, на улицу: была промозглая, влажная ночь; я шел вдоль дороги, и меня все сильнее трясло — от злости, от холода, от сырости, пробиравшей до самых костей. Я шел по прямой, все быстрее, пытаясь хоть как-то согреться. Вокруг было пусто — слишком пусто, словно я попал в какой-то странный сон; только иногда навстречу мне из темноты выныривали, обдавая жидким светом, фары.

Остановился я только ближе к утру, когда идти уже не оставалось сил: заскочил в проходивший мимо автобус. Других пассажиров в нем не было; я сел на заднее сиденье и прислонился головой к окну; за эти два-три часа я настолько замерз, что тело у меня онемело. Вот так же — вспомнилось мне — в пустом автобусе мы ехали с Катей: я провожал ее с вечеринки домой. Она задремала у меня на плече, и волосы ее щекотали мне щеку; я сидел неподвижно, боясь потревожить ее, разбудить; вслушивался в то, как она размеренно дышит. Мы доехали до конечной; она была теплой и сонной, моргала часто и терла кулаками глаза.

— Твоя остановка.

— Так быстро? — произнесла она куда-то в глубь салона. — Я бы и дальше так ехала… До утра…

— Светает уже.

— Да, — она медленно встала; улыбнулась мечтательно самой себе. Мы шли до ее дома минут пять, и она все это время улыбалась так же отстраненно, вглубь себя; я рассказывал о чем-то, но она молчала.

— А этот… Игорь твой… — спросила она, когда мы подходили к дому, — вы с ним получается… друзья?

— Друзья? А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно.

Игорь был в ту ночь на вечеринке, увидел меня, подошел — мне ничего не оставалось делать, как представить его Кате.

«Друзья?» — повторил я про себя; задумался на несколько секунд. Почему-то сразу вспомнилось, как в детстве мы мутузили друг друга. Без конца соревновались в чем-то — Игорь был, старше, крупнее, всегда побеждал… Даже учился он… не то чтобы лучше, но как-то… успешнее что ли: умел преподнести себя своим родным, подать. Мне ставили его в пример, когда я в чем-то не дотягивал до планки.

— Что ты, — сказал я Кате, — какая тут дружба — у нас и интересов общих нет.

— Интересов?

— Ну, он такой… как тебе сказать… приземленный…

— Прагматичный?

— И это тоже.

— Ты не любишь таких.

— Ну, а что их любить… У него и тем-то нет никаких кроме футбола.

Катя коротко — я не понял тогда этот жест — покачала на мои слова головой. Недовольно, словно обидевшись на что-то, поджала губы.

— Ты чего?

— Устала просто. Сейчас отосплюсь как следует, и все пройдет.

Я проводил ее до дома, и она, уже стоя в дверях, долго махала рукой — весело так, энергично, немного по-детски. Я отошел уже, обернулся — она продолжала махать, помято-сонная, со спутавшейся челкой на глазах; во всей ее фигуре тогда сквозило что-то очень близкое, родное…

С тех пор прошло уже почти шесть лет. С Катей мы неплохо ладим; я как-то постепенно, сам незаметно для себя, ее разлюбил. Я изменился во многом — да и она изменилась. Что-то, что мне так нравилось в ней, за это время ушло.