Чтение онлайн

— Ты обигорилась, — сказал я ей как-то.

Она засмеялась.

— А что плохого? Я просто взвешиваю все «за» и «против». Составляю план.

— Ну да. Я это и имел в виду.

— Твоя проблема как раз в том, что у тебя нет плана.

— Какого плана?

— Пла-на, — повторила она по слогам.

Я часто чувствую это ее отношение ко мне — от человека, устроившего свою жизнь, вниз, к не устроившему, — по диагонали. Именно таким я перед ней и выгляжу: в мои двадцать пять лет у меня нет постоянной работы. Девушки, кстати, тоже нет. Институт бросил на четвертом курсе, чтобы больше писать, — да так и не опубликовал ничего за это время. Катя — дальше. Говорит что-то со своего конца, но звук, перемещаясь

вниз, искажается — когда он доходит до меня, я с трудом разбираю слова. «Все хорошо», — повторяет она. Жизнь перед ней разложена квадратами. Разграфлена. Прострочена — как лоскутное одеяло. Ей только и остается, улыбаясь, перемещаться из одного квадрата в другой.

— Ты счастлива? — спрашиваю я ее иногда. Продираюсь по лоскуткам — с одной клеточки на другую. Застреваю. Она скрещивает руки на груди; ноги сводит крепко, одной струной. Смеется — тихонько так, словно стесняясь. «Странные у тебя вопросы». — «Ну, а все-таки?» — «Ты странный, Андрей».

Я понимаю, что мне будет не хватать их, если они не вернутся. Даже Игоря — за эти годы я успел привыкнуть к нему. Привыкнуть к постоянному присутствию кого-то. Если они уезжали в отпуск, по квартире, беспокойно подвывая, продолжал носиться их нелепый шпиц. Через день появлялись друзья их друзей, искавшие вписку в Москве, или родственники, которых я до этого не знал — возникали, как видения из воздуха.

Теперь я впервые оставался надолго один — и вода за окном поднялась в первый же день так, словно предчувствовала это. Я все думал, что нужно подождать немного, и она спадет: подходил постоянно к окну, смотрел на нее — но прошло уже несколько часов, и ничего не менялось. В конце концов я вышел из квартиры и начал спускаться; соседка, с которой я столкнулся, выглядела так, как будто ничего не произошло. Да я и сам уже начал сомневаться в том, что видел: померещилось просто — какой-то нелепый, непонятно откуда взявшийся мираж…

Я спустился на первый этаж. Дверь открыл не сразу: ее заело, и мне пришлось повозиться с ней несколько минут. Наконец, она скрипнула, повернувшись на петлях, и вывалилась наружу. С улицы на меня пахнуло водорослями и влагой и еще чем-то резким, похожим на йод. Вода начиналась прямо сразу, от двери; внизу лежал мелкий белый песок, и от этого она казалась особенно прозрачной. Когда я смотрел на нее из окна, она выглядела иначе — выше, темнее, поднималась чуть ли не до второго этажа. Я разулся и сделал несколько шагов по периметру двора, прощупывая дно, — вода едва доходила мне до коленей. Когда ветер успокаивался, в ней замирали, поблескивая закупоренными окнами, дома — все было глухо и замкнуто в них, как будто, сговорившись, их оставили жильцы. Исчезли вместе со всем тем, что заполняло двор. Я обогнул дом и вышел туда, где раньше было шоссе — но вместо него увидел одну лишь воду перед собой: она тянулась во все стороны, сколько хватало глаз, и обрывалась только на горизонте. Вода и небо; на дне все тот же белый, с голубыми прожилками, песок. Я продолжал идти вперед, сам толком не зная зачем; что-то гнало меня — неопределенность всего этого, страх, — и я не мог оставаться на месте.

Прошло около часа; ничего не менялось вокруг, но постепенно я начал чувствовать, как страх отступает. Идти в этот момент становится очень легко. Мне нравится чувствовать свои движения в воздухе — то, как колено сгибается, как размашисто проходят вдоль тела руки. Меня ничего не сковывает, как будто я не по воде иду, а по какой-то иной субстанции. Я вглядываюсь вниз. Начинаю различать отдельные закорючки. Буквы. Потом, когда глаза достаточно привыкли к этому, — слова.

Вот, например, это — вылезло, шурша, как змея, извивается у меня под ногами, дергается. Я поднимаю его и беру на руки. Оно совсем небольшое — легко помещается в двух ладонях. Я читаю его. «Парапланеризм». Буквы кажутся

мягкими, словно вырезаны из картона. Естественно, они порядком намокли, пока бултыхались здесь. Я отпускаю его, и оно уплывает. Несколько раз над водой показывается, выгнувшись, его спина, потом оно ныряет — и я теряю его из виду.

Пожалуй, это кажется даже естественным, что башня появилась именно здесь, именно в этот день. Как гигантское слово, соскочившее с моей страницы. Она забрезжила вдалеке, и я сразу, безошибочно, ее узнал: это было то, что я видел сегодня во сне — мутное пятно над водой, оно напоминало мне то здание, то корабль. С тех пор, как я проснулся, оно несколько раз всплывало у меня в голове, и я все силился понять, что это было.

Я приближался, и она становилась все четче, крупнее, как будто может произвольно менять форму и размер. В ней было что-то зыбкое, что-то, что изводило меня: когда я подошел к ней и попытался дотронуться, она изогнулась, вжимая в себя часть стены. Я отдернул руку, отскочил назад — мне показалось в этот момент, что мы пугаем друг друга.

Больше она не шевелилась. Замерла, и я стоял, рассматривая ее гладко-белые, без окон, стены. Не знаю, сколько я пробыл у башни — час или два — здесь время двигалось как-то иначе, сжимаясь и потом опять растягиваясь. Когда я пошел к дому, небо уже начинало темнеть и сгибаться, и солнце с трудом удерживалось в нем, дымчато-розовое, как разломанный напополам грейпфрут.

Тело у меня ныло. Я старался идти быстрее, не оборачиваясь, а когда обернулся, башни за моей спиной больше не было. С другой стороны — там, куда я шел, — как грибы после дождя, один за другим вырастали наши дома. Все было так же — двор, по колено залитый водой, четыре дома без жильцов, наглухо захлопнутые окна. Я поднялся в свою квартиру и рухнул спать. В ту ночь я, не проснувшись ни разу, проспал около шестнадцати часов.

На следующий день я встал разбитым. Первым делом подошел к окну — воды внизу больше не было. По небу в беспорядке были разбросаны мелкие перистые облачка; кое-где они собирались вместе и топорщились в стороны. Дети во дворе играли, подбрасывая в воздух желтый, как головка подсолнуха, мяч, падали на землю, размягченную, теплую, — на ней оставались вмятины их коленок, полоски рук. Они вскакивали и бежали дальше. Хлопая, бормоча, открывались окна в домах — перестукивались. Переговаривались. Люди высовывались, облокотившись на подоконники, курили, спорили. И воздух был мягкий, терпко-сладкий и пах так, как бывает обычно в конце июня — тополями, листвой, а внизу, во дворе, если присесть на корточки и опустить голову — распаренной от зноя землей. Все выглядело так, словно вчерашнего дня не существовало вовсе или словно он прошел мимо них, мимо их детей — коснувшись только меня.

Я вышел на кухню и попробовал чем-то себя занять. Прочитал новости в Интернете. Помыл посуду. Выпил залпом несколько стаканов воды. Голова у меня после вчерашнего болела, как с похмелья. Есть не хотелось. Я открыл было холодильник, но при виде еды меня начало мутить.

В десять вечера по Скайпу позвонила мама.

— У тебя что-то случилось?

— Ничего не случилось. С чего ты взяла?

— Да так… Лицо у тебя такое.

— Какое?

— Нехорошее.

Она наклоняется к экрану — так, словно может с помощью этого лучше разглядеть мое лицо.

— И не звонишь ты давно. С работой что-то?

Неужели знает?

— Да нет, все в порядке. Работаю… Пытаюсь параллельно что-то искать…

На самом деле я уволился две недели назад: хотел понять, чем мне все-таки стоит заниматься.

— Правильно. Сколько можно работать курьером.

— Ага.

Она молчит. Вполне возможно, что она не верит мне, и я старательно, чтобы сбить ее с толку, улыбаюсь.

— Как твои книги? — спрашивает она наконец. — Пишешь сейчас что-нибудь?