Чтение онлайн

С тех пор я больше ни с кем не встречался так долго. Не складывалось как-то: то ли понимания мне не хватало, то ли чего-то еще. Родственности, близости — как это лучше назвать? И вот сейчас, чуть ли не в первый раз, я начал предугадывать все это в Ларе.

Она не приходила, и я, томясь ожиданием, все больше себя изводил. Слонялся по квартире, берясь то за одно, то за другое, прислушиваясь — не появится ли, — поправляя перед зеркалом рубашку, выстиранную, наглаженную — до всей этой истории с Ларой я не брался за утюг по крайней мере год. Садился за компьютер. Опять вставал. Каждые два часа бегал чистить зубы. И так — до вечера, когда меня начинало постепенно отпускать (вряд ли она придет

в такое время). Я открывал настежь окно и садился читать. Снизу доносились голоса — высокие, глухие, скрипучие, приглушенные расстоянием в несколько этажей — так, что слов было не разобрать и мне оставалось только придумывать их себе. Позволять им разрастаться внутри меня — ветвиться, выпускать побеги. Хлопали дверью дети, которых загоняли домой — прежде чем уйти, они успевали до отупения, до тошноты в голове накачаться на скрипучих, как колодезная цепь, качелях. Визгливо лаял спущенный с поводка пекинес, и его хозяйка, женщина лет шестидесяти в плотном, несмотря на теплую погоду, пальто подзывала его к себе какой-то глупой двусложной кличкой — Мусик, или Нюсик, или что-то подобное. Громко спорили пенсионеры, игравшие в домино, — ругались, мирились, расходились по домам; подъезжали, выпуская белые комья дыма, машины. А когда начинало темнеть и двор пустел, одна и та же парочка — на вид им было по пятнадцать лет, — методично ощупывая друг друга, целовалась на дальней скамейке.

Иногда мне казалось, что им всем было доступно что-то непонятное мне — простое счастье, незамысловатое, но быстрое, как подтаивающее в жару мороженое. А я был слишком медлителен, чтобы его ухватить, — оно всегда доставалось другим. В конце концов я начал им немного брезговать.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что необходимый мне градус счастья всегда был немного завышен. Я никак не мог докарабкаться до него. Срывался где-то посередине, соскальзывал вниз; то, что могло стать счастьем, собиралось в комок и выкатывалось из меня, как шарики ртути из разбитого градусника.

А если с Ларой будет так же? Так же, как и другие — другое — она соберется в комок и вывалится из меня. Откатится на пару метров, распрямится, вытянется в тонкую, как спица, линию — очередная жизненная полоса. Станет привычно-будничной, как выскочивший из носа чих, или вот эта, уже утратившая свою свежесть, морщинка на лбу, или голос, твой собственный, загрубевший с четырнадцати лет — настолько знакомый теперь, что ты и не помнишь, было ли когда-то по-другому.

Может и вовсе ничего не выйти — как не выходило уже много раз: что-то оттолкнуло ее во мне, и жиденький, нарождающийся только интерес протек сквозь пальцы так быстро, что я не успел за него ухватиться. Она пожмет плечами — попался какой-то чудик, да и черт с ним — и двинется дальше, не попрощавшись и не оборачиваясь. Шесть дней прошло, и я все больше убеждал себя в том, что она не придет — что нечего торчать здесь, в четырех стенах, не смея выйти на улицу, даже во двор. Боясь разминуться с ней; дергаясь от каждого шороха в коридоре, от звука шагов. Распахивая время от времени дверь — а вдруг она там: стоит, раздумывая, не решаясь позвонить, в своем помятом белом платье, тонкая, неброская. Ты пытаешься сфокусироваться на ней: запомнить цвет глаз, выражение лица — но стоит тебе приблизиться к этому, как она ускользает.

На шестой день к вечеру она пришла. Коротко, застенчиво тренькнул дверной звонок — она стояла в черном проеме, вырезанная из него, неподвижная, как на фотографии.

— Я уже думал, что ты не придешь.

— Пришла.

Я посторонился, и она вошла в квартиру. Вместо привычных сланцев на ней были сандалии на каблуке; платье тоже было другое — синее, приталенное, оно ей очень шло. Надо было, наверное, сказать ей об этом, но я

растерялся. Стоял перед ней — улыбаясь, потея, медленно, в каком-то онемении, подбирая в голове слова.

— Проходи, — сказал я наконец, — можем посидеть на кухне.

Пропустил ее вперед. Она шла, цокая каблуками, на подгибающихся ногах; руки держала немного перед собой, словно готовилась упасть.

— Хочешь поесть чего-нибудь?

— Нет. Только чай, — она села на стул. Выдохнула. — Милая у тебя кухня.

— Спасибо, — я налил нам обоим чаю и сел напротив нее. — Конфеты есть, угощайся.

— Лучше сахар.

Она насыпала себе в чай четыре ложки, с горкой; подула и тут же, обжигаясь и морщась, начала его пить.

— Там же кипяток почти…

— Кипяток, — повторила она за мной — радостно, словно в этом слове заключалось нечто большее, какая-то тайна, которую я никак не мог понять. — Ки-пя-ток, — произнесла она по слогам, смакуя их, обкатывая во рту, как леденцы. — Теперь это имеет какой-то смысл. Все эти слова. Все эти бесчисленные нагромождения слов. Горячий, сладкий — как ты можешь объяснить это человеку, который никогда это не пробовал?

— А ты не пробовала?

— Нет. Я же тебе говорила: в башне ничего этого не было, ничего физиологического — только сны. Знаешь, мне постоянно снились эти черно-белые сны — как документальное кино. Фрагменты моей жизни, какой она могла бы быть. Самые обыденные вещи — как я просыпаюсь, чищу зубы, иду к метро…

— И как оно на самом деле? Лучше? Хуже?

— Трудно сказать. Тревожнее — это точно. Мне… в чем-то мне нравилось быть обычным зрителем — смотреть на мир со стороны. Разглядывать его. Изучать. А теперь меня как будто вытолкнули на сцену…

— Все получится, Лара, — я попытался взять ее за руку, но она, конечно, успела отдернуть ее. Выпрямилась. Вжалась всем телом в свой стул — так, словно хотела просочиться сквозь него.

— Не трогай меня, — сказала она очень тихо — я еле расслышал ее слова. Даже, наверное, не расслышал, а прочитал по губам. — Пожалуйста.

— Извини.

— Я просто… хочу иметь возможность кому-то доверять. А для доверия мне нужна дистанция.

— Конечно. Дистанция.

Я отодвинулся, не вставая со стула, старательно шкрябая им об пол — так, что он оставил две длинные полосы на линолеуме. Теперь мы сидели в разных углах, наискосок, метрах в четырех друг от друга.

— Необязательно такая.

— А какая тогда? Такая, которую ты сама будешь определять? Когда хочу — прихожу, когда хочу — пропадаю на несколько дней, а я должен сидеть здесь и ждать, когда ты соизволишь появиться…

Она сидела молча, не шевелясь, только смотрела на меня своими серыми глазами из-под тонких, едва различимых на лице ресниц. Потом вдруг засмеялась — прозрачно, легко, словно из колодца вынырнула.

— Что я такого смешного сказал?

— Ничего. Мне просто кажется, что мы становимся друзьями, Андрей.

— Что?

— Ты раньше… как будто пасовал передо мной. Говорил то, что следует, а не то, что на самом деле хотел сказать. Соглашался на то, на что не хотел. Ты… как бы это так сказать… слишком сильно старался мне понравиться.

— То есть можно не стараться?

— Можно. Разрешаю.

На этот раз мы оба рассмеялись: она — все так же легко, поверхностно, я — с облегчением и в то же время с грустью, даже с тоской. Я чувствовал себя обнаженным перед ней, нет, больше, чем обнаженным — прозрачным. До вен, до костей, до клеток в органах. Она видела меня всего и одновременно и отвергала, и брала.

— Прости, пожалуйста, — вдруг сказала она — так, словно прочитала мои мысли. — С этой нашей договоренностью — как ты там выразился: когда хочу, прихожу? — я теперь понимаю, что это было неправильно.