Чтение онлайн

— С тобой… когда-нибудь случалось такое?

— Нет. Хотя было бы, наверное, неплохо — просто взять и обо всем этом забыть.

Да, забыть. Я подумал об этой ее истории с экспериментом и башней — что-то ведь было такое, из-за чего она осталась в ней.

— А ты… часто вспоминаешь? — Я не уточнял, что я имею в виду, но она поняла.

— Часто. Иногда я думаю, что слишком часто.

Она резко встала и подошла к воде.

— Что с ним делать — с хлебом? Просто крошить и кидать?

— Да. Они сами подплывут. Постарайся только кинуть подальше.

Я подошел к ней и встал рядом. Она бросала

хлеб, и утки сплывались; отталкивая друг друга, хватали его.

— Прожорливые какие… Я думала, их постоянно кормит кто-нибудь.

— Кормит, наверное. Здесь много людей.

Лара высыпала из пакета оставшийся хлеб, швырнула вперед — большую часть крошек сдуло обратно, на нее. Она стряхнула их.

— Сегодня такой сильный ветер.

— Тебе не холодно?

— Холодно.

— Возьми тогда, — я снял с себя куртку и протянул ей. Она осторожно взяла ее — так, словно держала живое существо — младенца какого-нибудь, к которому не знаешь, как подойти. Повертела ее в руках и накинула на плечи.

Юля — вспомнилось мне. Лагерь под Туапсе. Море внизу выцветшее. Белесое.

— Давай поедем на море, — сказал я.

— На море?

— Ты же никогда не видела моря.

— Как это не видела? А в башне?

— Ну, это разве море… Воды по колено. Я имел в виду настоящее — такое, чтобы можно было броситься и поплыть.

Она покачала головой.

— Я плавать не умею.

— Научишься. На море быстро учатся — там держит вода.

— А пляж там будет? С песком?

— Смотря куда поедем. Будет, я думаю.

— Я всегда хотела походить босиком по песку.

— Значит, поедем туда, где песок.

— И чтобы он горячий был. И обжигал. Застревал иногда между пальцев… И чтобы собака была…

— Какая собака?

— Ну, мы бы могли собаку завести. И взять ее с собой. Подобрать какую-нибудь дворняжку. Приедем — и она будет сгонять чаек с песка и таскать пирожки у отдыхающих. Ее же не воспитывал никто — и мы не будем. И ты научишь меня плавать брасом. Или кролем…

— Я не умею плавать кролем.

— Ну, неважно. Как-нибудь — чтобы держаться на воде.

— Я могу тебя и здесь начать учить. Хоть завтра — будет уже достаточно тепло.

Она повернулась ко мне — резко, как будто пощечину влепила.

— Не надо. Это я так, глупость сказала… Не слушай меня, — она помяла в руках пустой пакет из-под хлеба, сложила в карман. — Пойдем, наверное. Я высыпала весь хлеб.

— Пойдем.

Я вернулся к скамейке за нашими сумками; она, не дожидаясь, пошла вперед. Нужно было догнать ее — но я замер и, не шевелясь практически, смотрел на нее. Она уходила все дальше, не оборачиваясь, как будто забыла обо мне. Юбка ее мелко вздрагивала на ветру, и она с двух сторон прижимала ее руками. Потом обернулась через плечо — волосы лезли ей в глаза — и позвала меня. Пока я шел за ней, она медленно, как в кино, замирая на каждой ступеньке, поднималась по лестнице.

Когда мне было шесть лет, бабушка вышла на пенсию. С работы не уходила окончательно, но оставила себе только два дня, по утрам: она вела английский в школе. Меня стали забирать из детского сада в середине дня, добавили по бабушкиному выбору кружков — то, что должно было меня развить. Мама ни во что не вмешивалась

тогда. Стала тише, бледнее как будто, и бабушка на ее фоне выглядела свежей и молодой, словно подпитывалась чем-то после папиного ухода. С новыми силами взялась за меня. Перевезла из деревни сестру. Стала ходить в церковь по воскресеньям. Иногда приводила домой подруг, с которыми познакомилась там: они были старше ее или, может, выглядели старше — в платьях, в платках, с вытянутыми, как на иконах, лицами. Говорили они как-то странно — как будто на другом языке, и бабушка в их присутствии делалась сама не своя. Начинала улыбаться им и отвечала елейным голосом.

— А внук у тебя крещеный? — спросила как-то одна из них.

— Нет, — сказала бабушка, — маленький еще совсем, — голос у нее был заискивающий, словно она извинялась перед ними.

— Крестить надо было после рождения еще, — та, что спрашивала, покачала головой. Вздохнула, и бабушка потупилась под ее взглядом, начала краснеть. Я никогда не видел раньше, как она краснеет, — это выглядело странно, даже смешно немного. Я хихикнул куда-то в сторону, отвернувшись, но бабушка, конечно, заметила. Поняла.

«Влетит, — подумал я. — Дождется, пока они уйдут, и примется за меня».

Прошло, наверное, полчаса прежде, чем они ушли. Бабушка долго провожала их в прихожей, и до меня долетали обрывки каких-то непонятных слов и фраз. Потом скрип и щелканье замков; сейчас придет — только подергает дверь, потянет ее на себя: нужно было проверить, надежно ли она закрыта.

Отчитывать меня она так и не стала — забыла, что ли, про меня? — ушла к себе; а вечером, когда мама вернулась с работы, я слышал, как они спорили на кухне. Как я узнал потом, не в первый раз: мама, соглашавшаяся тогда практически на все, в вопросе моего крещения была достаточно принципиальна. Но и она сдалась. Позвали меня, сообщили, выбрали вместе день — то есть опять же, бабушка выбрала, и мы не стали возражать: договорились, что это будет мой седьмой день рождения.

— Почти полгода осталось, — сказала мне мама, когда бабушка ушла. — Еще, может, передумает.

— Да. Может быть.

Я не очень понимал, хорошо это или плохо.

— Это как к врачу сходить? — спросил я ее — уже позже, в свой день рождения.

— Почему как к врачу?

— Страшно, но нужно. Бабушка так говорит, когда водит меня.

Мама улыбнулась мне:

— Нет. Это не страшно совсем. И не больно. Не успеешь оглянуться, как все пройдет.

Она застегнула на мне пуговицы. Поправила воротничок — он был жесткий, сухой; когда я вертел головой, он начинал впиваться мне в шею.

— Пойдем. А то опоздаем.

Я кивнул. День был душный. Когда мы ехали в автобусе, рубашка на мне начала намокать, и я подумал, что бабушка расстроится — она вчера так долго гладила ее. А теперь она мятая. Липнет к телу.

Бабушка ждала нас около церкви — закупоренная, несмотря на жару, в сером, в пол, платье с длинным рукавом, в сером платке. Оглядела маму. Покачала укоризненно головой:

— Я же тебе говорила: юбку надень.

— И так сойдет.

— Не пустят тебя — вот чего ты добьешься, — бабушка полезла в сумку, достала оттуда точно такой же, как у себя, мышиного цвета платок. Нацепила его на маму. Завязала. — Хотя бы так.