Чтение онлайн

— Поезд стоял всего минуту и пошел дальше, а от Домовиц до нас полчаса, ты знаешь. Жалко мне ее терять, а сказать об этом прямо не могу, неловко, хотя что тут такого, правда? Я, может, и сказал бы, если б не чужие люди рядом, а в вагоне битком, в проходе стоят, и я слова вымолвить не могу, только гляжу на нее отчаянно, прямо уж гляжу, не через отражение в стекле, так гляжу, словно тону и прошу руку мне протянуть. И она на меня смотрит — вопросительно, серьезно, и взгляд у нее такой… нельзя долго его выдерживать. Я глаза опущу или отведу, сам мучительно соображаю, что бы сказать, что бы такое сделать, чтобы она поняла. И опять глаза на нее: ведь понимают же все по глазам, ведь глаза порой больше говорят, чем слова. А она на миг отвлечется, в окно или еще куда посмотрит, почувствует опять мой взгляд, вскинет глаза и озадаченно брови приподнимет, так что складочки от них по надбровьям пробегут, тонкие такие,

легкие… А поезд-то все идет, да шибко, аж раскачивается, и в проходе народ все плотней стоит, выходить готовится, и у нас в отсеке темней стало, это люди светильник заслонили, и ее лицо едва белеет в тени от полки, а глаза на нем вроде бы больше стали, темней, лишь мерцают, как река ночью. А поезд уже в город втягивается, и мне пора. Я встаю, а на нее гляжу, пячусь к этой очереди в проходе, потом уж стою в ней, и меня сзади подталкивают, а я упираюсь. Меня взяли и выдавили в тамбур, потом столкнули на перрон. И тут я встал как вкопанный, не могу уйти, и все. Едва тамбур поосвободился, я кинулся вперед новых пассажиров, к ней. Протягиваю пачку сигарет и карандаш, говорю: «Пожалуйста, адрес ваш напишите». Она глядит на меня снизу вверх, медлит. Я говорю: «Скорей, поезд сейчас тронется». Она взяла и написала на пачке адрес, а на перроне уж колокол ударил. Я пачку схватил, сжал в кулаке — и назад. Проталкиваюсь сквозь встречных пассажиров, а они шипят, пихаются. В тамбуре, у двери пробкой — толстая проводница. Я выглянул из-за нее, а вокзал наш уж вправо относит. Ума не приложу, как я прорвался, только вылетел — была не была — и в сугроб, под откос, хорошо — успел руки вперед выставить, а то бы лицом в наледь угодил, там тропка натоптанная была. Одну руку, ту, что с пачкой, в кулак сжатую, зашиб и ободрал. — Он снял с колена правую руку и оглядел ее. — Ничего, зажила…

— Вот это да, — сказал я, завистливо вздохнув. — Занятно у тебя получилось… А я остался бы с ней.

— А работа? — спросил он. — А мама? Она меня ждала.

— Такой случай. Да пропадай все пропадом.

— Не, — горячо, точно защищаясь, возразил он. — Если бы она домой ехала, тогда бы можно. А она в гости ехала, на свадьбу.

— Адрес верный был?

— Верный. Я ей написал в тот же вечер, она скоро ответила, и так и пошло у нас.

— И вы дружите?

— Два года будет.

— И помалкивал…

— Ну, не звонить же об этом на каждом углу.

— Мне мог бы уж сказать.

— А я и говорю.

Вроде бы все правильно. А если бы я не заметил эту фотографию на комоде? Я не нашел что возразить и спросил о другом:

— Вы встречались после?

— Чуть-чуть не встретились. Ведь она сюда приезжала. Такое дело.

— Расскажи…

Но тут меня разыскал и позвал бригадир: мол, нечего рассиживать, работать надо. Я вернулся с ним к полуразобранной машине и минуты не был без дела, старался, но думал не о работе. Мне было нехорошо, досадно. Надо же, у слабачка, и не видного совсем, и неизвестно еще кого, он сам не знал, кем будет, куда ему нацелиться, — такая завлекательная девушка! С ней идти рядом — уже радость и гордость. А у меня — никого. Правда, подружки сестренок липнут ко мне, то и дело: «Рудик, а Рудик». Малявки еще, школьницы, что они понимают? Правда, съемщица Алька Гонобоблева всякий раз строит мне глазки, а глазки у нее плутовские, масленые, нос пуговкой, сама пухленькая, но с ней, рассказывают, только ленивый не водился, зачем мне такая? Мне надо хорошую девушку, чтобы крепко дружить с ней, чтобы из армии меня дождалась, чтобы надежна была, как Димкина Марина. А то, что она верная, надежная, я сразу решил, да у нее это на лице написано!..

Димкина бригада закончила работу раньше. Мы освободились лишь в третьем часу.

Вечером я приоделся и пошел в Летний сад, в котором вот уже несколько дней заводили новую пластинку с припевом: «Марина, Марина, Марина…» Признаюсь, на танцы я собрался в надежде увидеть там Димку и дослушать его рассказ. Он действительно был там — стоял у входа на летнюю площадку, на которую перенесли танцы, хотя настоящего тепла еще не было. Стеклянный, апрельский, сырой холодок сочился с пруда на покрытый дощатым настилом «пятачок», многие ребята были в пальто, а на девушках шуршали просторные марокеновые плащи и загибались от ветра свисающие углы пестреньких косынок.

Димка был в своем штапельном, кофейного цвета пиджаке, в белой рубашке с галстуком и стоял, сунув руки в брючные карманы, съежив плечи. Лицо его было бледным, а глаза черными, без радужки. Я давно заметил, что глаза у Димки, вообще-то светло-голубые, вечерами делаются черными, провальными.

В динамике у нас над головой зашуршало, потом

негромко загудело и через минуту опять зазвучала «Марина».

— Про твою поют, — заметил я, заговорщицки подмигивая Димке.

— Чего? — переспросил он рассеянно, потом догадался, на что я намекаю. — Ах, да…

Странно, в голосе и лице его не было радости, напротив, печаль была, даже сожаление. Я, например, радовался бы, что про мою девушку на каждом перекрестке поют. Видно, он очень тосковал по ней.

На модную песенку потянулись пары и девчонки, что гуляли или сидели в аллеях сада. Протискиваясь, толкнула меня тугим, как мячик, плечом Алька Гонобоблева.

— Приветик. Что стоишь? — спросила она, заглядывая мне в лицо плутоватыми, острыми глазками. — В ногах правды нет. Иди погрейся.

— Не озяб, — ответил я грубо и отвернулся. — Чего мы тут стоим? — спросил я Димку. — Давай лучше походим.

Мы ушли с танцевалки, и едва вступили в тенистую глухую аллею, как я ему напомнил:

— Ты говорил, она сюда приезжала, и вы не встретились. Почему? Ты уезжал?

— В том-то и дело, что нет, дома был. Понимаешь, она не написала мне, что приедет. Решила нежданно нагрянуть, чтобы радостней была встреча. В сентябре взяла отпуск, села в поезд и поехала. Ночь провела в пути, а утром была уже здесь. И ведь подгадала в понедельник, знала, что у меня выходной в этот день. Подошла она к нашему дому, остановилась в подъезде, может, переволновалась и хотела успокоиться. Тут, на мое и ее горе, вышла Тонька Ковалова со второго этажа. Мы с ней сверстники, наши матери одно время очень дружили, и она, Тонька, мои фотографии с детских лет собирает, у нее в альбоме и такие есть, какие у меня не сохранились. Ну, вот, Тонька видит — незнакомая девушка, с чемоданчиком фибровым, ясное дело — приезжая и кого-то тут ищет. Тонька и спрашивает: «Вам, гражданка, кого?» Марина меня назвала, а Тонька, вот бессовестная, говорит: «Как не знать? Это мой жених, мы с детства с ним вместе…»

— Вот зараза! — вставил я сочувствующе.

— И не говори, — горячо подхватил Димка. — Без ножа, считай, зарезала. А сама-то рыжая, лицо плоское, в конопушках, ну, сам посуди, зачем она мне. А Марине это откуда знать? Она говорит: «Вот как. Ну, спасибо за откровенность. Не рассказывайте ему про меня». И ушла. Прошлась по городу, сюда, в сад, заглянула, у нашей проходной постояла и к полудню опять на вокзал, села в поезд — и в Ярославль, к подруге, у которой на свадьбе гуляла… А я в это самое время слушал радиопостановку и писал ей! — Он даже зубами скрипнул. — И Тонька мне ни слова… Я жду писем, а их нет и нет. Сам пишу, спрашиваю, что случилось, — в ответ ни звука. Я обижаюсь, злюсь, добиваюсь правды — молчит. Ну, тогда я разозлился и послал ей прямо-таки оскорбительное письмо. Видно, оно ее задело, и она ответила: мол, какое право я имею обвинять ее, когда сам дружил с девушкой, в женихах ходил и одновременно ее, Марину, уверял в своей любви! Я доказал, что это грубая ложь, Марина поверила и прислала другое письмо, грустное. Она, оказывается, так упала духом, что, вернувшись, вышла замуж за парня, которого не любила, но который давно за ней ухаживал. Они работали на одном заводе: он — слесарем, а она — браковщицей. Ей тогда все равно было за кого, понимаешь?

Нам встретились знакомые ребята, они завернули на танцы из кино, и мы вчетвером отправились на «пятачок», а потом провожали фабричных девчонок до общежития. Короче говоря, Димка дорассказал мне свою историю любви в обеденные перерывы:

— У нее ребенок от мужа, мальчик. Жили они плохо, и через год он подался на Енисей, считай, разошлись. Вот такие дела. А прошлым летом я был в отпуске. Взял и поехал в Москву, чтобы посмотреть просто, где она живет. Был в этом самом Ново-Подрезкове, он меньше нашего города, сельский такой, дачный, с узенькими длинными тротуарами и высокими заборами. За заборами березы стоят, ели, клены, собаки лают и светятся окна домов. Я видел ее дом, он возле магазина, номер на нем новенький, четкий. Ну, постоял на противоположном тротуаре, подумал о ней, о том, что она делает в эту минуту.

— И не зашел?

— Нет. Она тогда еще с мужем была. Вдруг бы я на порог, а он дома? — Димка помолчал, покомкал грязную ветошку в худых длиннопалых руках. — Нынче осенью поеду к ней, и мы, наконец, встретимся…

Я искоса, оценивающе взглянул на него; мы опять сидели у клумбы, на скамье и грелись в лучах майского солнца, такого ласкового и теплого, что казалось — беличьей кисточкой легонько водят по твоему лицу.

Ну и ну, думал я с прежним протестующим чувством, в котором смешались и зависть, и обида на собственную судьбу, — хоть кино снимай! Совсем взрослая история, даже с мужем, с ребенком, и это у него! А у меня шиш да маненько. Ну, за что ему такое везение? Я ничем не выдал своих чувств, спросил только, как он думает поступить. Ведь ребенок-то чужой.