Чтение онлайн

Дверь приотворилась, и в комнату заглянула соседка.

— Галин, чайник-то у тебя убегает!

— Ой, — всплеснула руками Галина, — ведь забыла!

Она выбежала из комнаты.

Фаина, опершись о стол, обхватила ладонью лоб и, ероша пальцами волосы надо лбом, черные еще, но как будто прошитые белыми нитками, долго, настороженно глядела на дочь, на длинную, гибкую, красивую спину ее и витые, блестящие косы, перехваченные на концах красными ленточками.

«Если бы знать, — думала она. — Если бы…»

Только что отъехала машина, привозившая почту и газеты. За окном сельского

почтового отделения искрами вспыхивает капель. В дому слышно, как часто стучит она по крыльцу, как долбит талый, прихваченный утренником снег под завалинкой.

Кириллыч, улыбаясь невольно — уж больно ярко и весело там, за окном, — посмотрит-посмотрит и снова склоняется над газетами. Они прохладные — долгонько ехали — и удивительно гладкие. Кириллыч раскладывает их по стульям, и в эти минуты каждый стул для него — определенное село или деревня. Вот этот — Лопатино, рядом — Алексино, а дальше — Исаево, Котиха, Березовка…

За барьером у стола заведующая отделением разбирает почту: письма, переводы, бланки к посылкам.

— Опять этот писатель, — вдруг произносит она, и в голосе ее звучат одновременно удивление и ирония. — Право слово — писатель. Целую тетрадь, видно, в конверт запихал. И что он там писать может?

Кириллыч поднимает голову и видит в руке женщины готовый лопнуть конверт с фиолетовым треугольником вместо марки.

— Кому адресовано? — спрашивает, а сам уж догадывается: не первый год в почтальонах, всех знает и такие письма часто носит.

— Тане Поповой из Иванихи.

— Витька пишет. Жигалов, — уверенно говорит Кириллыч.

— То-то и оно, что Витька. Был шалопут-шалопутом, а там стих на него какой, что ли, нашел?

— Скучает, — вроде бы оправдывает «писателя» Кириллыч, сам думает немного о Витьке и куда больше о Тане из Иванихи.

Давно он подмечает, что девчонка эта будто бы каким особым чутьем наделена. Нет в сумке Кириллыча письма от Витьки, и Таня спокойно сидит дома, а если случайно встретится на дороге, поздоровается — и ни слова больше. Будто знает заранее, что письма ей нет. Но, когда несет Кириллыч толстый конверт с армейским штемпелем, Таня встречает его уже у первых домов и смотрит так, будто сквозь сумку видит это письмо.

— А мне есть что, Кириллыч?

Старому почтальону понятно, почему она беспокоится. Очень уж ее родители настроены против этого «кавалера». Попадет письмо к ним — скандал. Но вот как она всякий раз угадывает?

«И откуда это в девке? — думает Кириллыч, пряча конверт в ту пачку газет и журналов, которую нести ему по размякшему, рыхлому зимнику до самой Иванихи. — Или верно говорят — сердце чует? Какое же надо иметь сердце, какой большой любовью гореть к человеку, чтобы такое чутье было! Счастлива-то кем — Витькой Жигаловым! Тем самым, который и на сады совершал набеги, и в бане устроил взрыв, и трансформаторную будку едва не спалил, ну, оторва, да и только. Выходит, углядела в Витьке такое, что все просмотрели. Чего же это, интересно?»

Старик вспоминает историю с сараем. Случилась она давно, когда сам Кириллыч проживал в Иванихе. Этот проказливый пацаненок страсть как любил прыгать в сугробы с ветхого сарая Кириллыча, за которым ветер словно нарочно наметал самую высокую в селе гору снега. Витька сначала забирался на ограду, с ограды — на искривленный ствол березы, а потом уже — на крышу. Здесь он разбегался и прыгал, по самые уши увязая в сугробе, и выбирался из него

хохоча, руками и ногами разбрасывая снег.

Однажды крыша, сколоченная из старых досок и крытая толем, не выдержала и проломилась. Витька и Димка Бакланов пролетели внутрь сарая и только чудом не повредились.

Незваных пленников Кириллыч освобождал сам. Он отомкнул замок, распахнул двери и вывел одного за руку, другого за ухо. Димку он отпустил — тот впервые оказался на его сарае, а Витьку привел к матери. Утром пришли двое шабашников и залатали крышу. Был бы у Анны свой мужик, не стала бы она тратиться на шабашку… Первоклассным плотником слыл ее Степан, но пропал без вести в годы войны, и работала она скотницей, и троих детей поднимала на скудные свои трудодни. Кириллыч узнал от шабашников, сколько взяли они с Анны, пользуясь ее вдовьей долей, и вернул эти деньги.

— Мне лишнего не надо, — сказал он. — Все одно сарай бы перекрывал. Так что возьми, тебе сгодятся… А своего приструнь. Нехорошо, когда фамилию его отца по всяким пустякам называют…

«Ну, и что? — продолжает думать Кириллыч. — И ничего особенного. В этом еще человека не видно… Интересно, встретит сегодня Таня или нет?»

А Таня в это самое время прибежала с фермы домой и, сбросив сапоги с ног, расстегивая тужурку, идет в угол комнаты. Там, на стене, за радиоприемником висит календарь в один лист, и до самой середины марта на нем крестики и кружочки. Таня берет карандаш с подоконника, аккуратно перечеркивает вчерашнее число и еще раз пересчитывает дни, идущие от последнего кружочка.

— Четырнадцать, — шепчет она. — Значит, сегодня, если, конечно, там все нормально.

Таня покусывает тупой кончик карандаша и вздыхает.

Но недолга грусть в двадцать лет, когда нет для нее серьезного повода. Сегодня Таня — хозяйка в доме. Мать осталась на ферме, братишка в школе, а сестренка в детсаде. Таня деловито снует по комнатам, а комнаты светлы от солнца, по потолкам бежит оранжевая рябь — отраженный блеск лужиц и ручьев под окнами в палисаде.

Таня моет посуду. Тарелки и миски так и мелькают в ее проворных руках. Она наклоняет голову то к одному плечу, то к другому — любуется работой своей, а сама прислушивается к треску бензопилы, доносящемуся с улицы, от нового сруба Лысиных. Звук совсем как у мотоцикла, только не двигается с места. Хорошо бы эти люди с бензопилой пришли к Анне Жигаловой, а то ей дрова привезли, да все такие кряжи, что надорвется она, а не распилит. Таня еще вчера пыталась помочь ей, но проку было мало. Вот если бы отец за это дело взялся, но как ему сказать и себя не выдать? Тот же звук бензопилы вызывает в Тане, вернее, усиливает и постоянную думу ее о Вите Жигалове. Скоро год этой думе, а конца ей все нет, и сколько в ней одной надежд, и тревог, и воспоминаний!

Когда-то и для Тани был он просто Витькой. Кидался крепкими снежками, задирал ее на вечеринках и танцах в сельском клубе, и так было до позапрошлой весны. В горячую и скорую ту весну Таня осталась как-то вечером на ферме: сторож заболел, и доярки дежурили по очереди. Весь вечер слышала она, как в темнеющем поле за ручьем упрямо сверлит тишину трактор, замолкая всего лишь на какие-то минуты и снова тяжело, натужно стуча мотором. Давно отзвенели жаворонки, угомонились грачи в своих гнездах, поредели освещенные окна, а трактор все ходил вдали, то приближаясь, то затихая, посвечивая огнями из прозрачной майской ночи.