Половодье в городе
Шрифт:
Чуть не забыл про Альку Гонобоблеву. Она присохла ко мне, как смола к дереву. А чего кукситься, раз сама в руки идет? Надо брать, что подсовывает жизнь, я так считаю, это во всяком случае полезней, чем тешить себя разными выдумками.
В общем, все у меня нормально, но иногда я ловлю себя на том, что думаю об этой светлой далекой девушке. Ее сфотографировали, и, значит, где-то есть она в мире. Она есть, и что-то во мне откликается на ее дальний свет, и тогда я теряю душевный покой, мне тошно с Алькой, и всего меня переполняет предчувствие встречи с девушкой, как
«Нарисуй мне этого парня…»
Максим Золин, выпускник культпросветучилища, заведующий клубом, а заодно и библиотекарь в Ширяихе, отужинал вместе с хозяйкой дома, у которой он квартировал, покурил в печную отдушину и сел было за письмо однокашнице своей Лене Ивлевой, которая в этот самый час, может быть, тоже отужинала с хозяйкой и взялась за книжку. Максим посидел над чистым листом бумаги в клеточку, сосредоточился и ясно увидел Лену там, за сотни верст от него, — пухленькую курносую девчонку с толстой пшеничной косой. Он увидел ее так подробно, словно она рядом, по другую сторону стола, заволновался и вывел: «Милая Ленка, здравствуй. Как ты живешь-пожи…»
В это время хлопнула дверь на крыльце, раздались быстрые шаги, пыхтенье и возня за стеной, и на пороге как вырос Витя Лысков, сын председателя Ширяихинского сельсовета.
— А вас папа зовет… Сказал: «Ноги в руки — и ко мне», — выпалил он задышливо.
Максим из принципа помедлил:
— Что там еще?
— Не знаю… Телевизор смотреть будете. Там какая-то передача, вот-вот начнется.
Максим ничего не мог понять. А Лена, казалось, все еще была по ту сторону стола и пытливо смотрела, ждала, что он решит. Максим вздохнул, поднялся со стула: «Уж этот мне Лысков… Приспичило ему, что ли?»
На ходу застегивая пальто, хлопая сапогами, обутыми на тонкий носок, Максим вслед за Витей спустился с крыльца в мокрую, ветреную апрельскую темень. Он все недоумевал, зачем его звал Лысков. Неужто смотреть телевизор? Откуда вдруг такая забота?..
Витя резво шлепал впереди по грязи и лужам. Максим едва поспевал за ним. Он ничего не различал в темноте и жалел, что оттепели и дожди согнали снег: снег все-таки белый и ночи от него светлей. Наконец, глаза его несколько освоились и, кроме цепочек окон слева и впереди, стали различать полуобвалившуюся белесую каменную ограду церкви, саму церковь, окруженную старыми березами, на которых хлопали крыльями и перекликались грачи, и, наконец, небо, более светлое, прозрачное, чем облака, что гуртом, медленно и тяжело плыли над колокольней.
Дом Лыскова — добротный, обшитый свежим тесом — днем выделялся в селе долговязой телевизионной антенной, а вечерами — синюшным, холодным «дневным» светом. В три окна лился этот свет сквозь нагие вишенники в палисаде. Ветки шевелились под ветром, перекрещивались, студеные отблески текли по их красноватой
Мальчик уверенно взошел на крыльцо, толкнул дверь, мелькнул по освещенному желтенькой лампочкой коридору и, отворив дверь, утепленную толстой обивкой, громко доложил:
— Привел. Сейчас идет.
Максим переступил порог и остановился на круглом половичке.
— Да скорей, скорей. — Лысков нетерпеливо взял его за руку и потянул в переднюю.
— Я хоть сапоги сброшу, — предупредил Максим.
— Пальто уж там скинешь, — сказал Лысков. — Начнется вот-вот…
«Что начнется-то?» — подумал Максим, сбросил сапог, другой и пошел на голос Лыскова, который был уже в передней и торопил:
— Начинается, иди сюда…
В углу комнаты, точно окошечко чулана или сельской баньки в предвечерье, посвечивал экраном телевизор.
— Ну, гляди как следует, в оба гляди, — строго сказал Лысков и прихлопнул ладонью по клеенке на столе, и сам подался к телевизору, вытягивая шею, точно был близорук.
Максим протер очки платком, опять нацепил их и разглядел на экране телевизора диктора. Диктор внешне спокойно, уверенно, с еле сдерживаемым ликованием в голосе читал о первом космическом полете и первом космонавте, гражданине Союза Советских Социалистических Республик Юрии Алексеевиче Гагарине.
— Сейчас покажут, — предупредил Лысков и ковырнул сгибом пальца один глаз и другой. — Золото — парень. Ну, свой в доску… Вот он… Запоминай.
Максим кивнуть не успел, как на экране появился обыкновенный молодой человек — с короткой стрижкой, с удивительно светлой, открытой улыбкой и смеющимися глазами.
— Ведь как сказал, — растроганно говорил Лысков. — «Поехали» — сказал. Это в космос-то — «Поехали!» По-русски. По-нашему. Ай, молодец.
Опять появился на экране диктор, а затем — панорама большой стройки.
Лысков выпрямился, повернулся на стуле, и Максим ощутил на себе его твердый и острый взгляд.
— Запомнил?
— Да, спасибо, а то бы не увидел…
Лысков усмехнулся, и усмешка ничуть не смягчила его властного, решительного, обветренного лица, напротив, лишь подчеркнула его обычное выражение.
— Нарисуй мне этого парня к митингу. Завтра митинг собираем, в одиннадцать. Ночь не спи, а чтобы завтра его портрет был.
— Да я же, — начал Максим и задохнулся от растерянности, — я не умею.
Взгляд черных, небольших, глубоко сидящих в костистых впадинах глаз Лыскова стал еще острей.
— Как — не умеешь? Ты мне вола не крути. Я сколько раз видел — на заседаниях головки всякие рисуешь, корабли с парусами… — Лысков полушутливо погрозил пальцем. — Не прибедняйся.
— Да это я так просто, со школы еще. В школе на промокашках рисовал, от скуки, но ведь это совсем не то. Это все по воображению, понимаете?
— Вот и хорошо. Вот и вообрази.
— Не, я не смогу. Я не могу рисовать похоже, с натуры.