Чтение онлайн

Лысков, свежевыбритый, праздничный, помолодевший, в белой рубашке с галстуком, драповом пальто и — наверняка — в том костюме, в котором он ездит на сессии райсовета, может, с медалями и орденскими планками на груди, говорил, напрягая голос:

— …Вот, товарищи, какая сила у нас, какая техника и наука, люди какие. Вот он, первый наш космонавт, Юрий Гагарин. Я вчера видел его по телевизору. Он вот такой — простой и замечательный. Он… как мы с вами, наш завклубом верно его изобразил…

Многие в толпе зашушукались, стали искать Максима глазами, одобрительно кивали в его сторону, смотрели с добрым любопытством, точно дивились: «Ишь, какой он у нас».

Максим смущенно потеребил конверт в кармане пальто. В конверте было письмо Лене. Максим писал, что

есть у него возможность ее проведать и, коли она не против, он приедет хотя бы на день… Сейчас он ждал крытую брезентом, в эту пору обычно «до самых глаз» забрызганную грязью машину, на которой привозят в село почту, — чтобы письмо его и минуты не лежало, а сразу же отправилось в путь…

На дороге, в просвете между старыми толстыми вязами показалась машина, она переваливалась, застревая в колеях, и неистово ревела мотором. Максим зашагал ей навстречу — ему не терпелось отдать письмо и посмотреть на портреты Юрия Гагарина, которые, он это знал, напечатаны сегодня во всех больших газетах. А может, есть еще и письмо от Лены, нежданное письмо, почему бы нет, ведь пишет он ей по душевной потребности, не дожидаясь ответа; странно, что с ней пока не случалось такого, ведь должна она почувствовать там, что он думает здесь о ней, ведь это должно быть взаимно.

Знала бы Лена, как помогла она ему вчера. Так бы и полетел к ней, чтоб рассказать об этом. А что, может, так и сделать — взять и прямо вот сейчас поехать? Нежданно-негаданно, вот он — я! И сразу все станет ясно, в первую же минуту. Максим поймал себя на том, что старается разглядеть номер машины и уже прикидывает, совпадет сумма первых двух цифр с суммой следующих, и что делать, если не совпадет? Откуда в нем это? Да от Лены же! Когда они вместе ездили в автобусе и он передавал Лене билетик, она непременно смотрела — счастливый или нет, и если сумма первых цифр не совпадала с суммой последних всего на единицу, говорила, запрокинув веселое лицо, — «к встрече». Если бы к встрече!..

От нетерпения Максиму стало трудно дышать, и он побежал навстречу машине, что жужжала на раскисшем проселке, будто муха на липучке.

…Минут десять ходьбы по железнодорожному полотну, мимо длинных темных складов с крупными, выведенными зеленой краской буквами на воротах — «НЕ КУРИТЬ!», по вдавленным в песок и гравий смоленым шпалам или по тропинке, бегущей краем насыпи, потом вправо от переезда, и еще десять минут по асфальтовому половичку, обсаженному молоденькими тополями, кленами и рябинами; место тут голое, ветреное, кроме деревцов лишь репейники вокруг топорщатся да почерневший жесткий конский щавель; параллельно тротуару, за канавой, тянется дорога, и на ней, как правило, фыркает обгоняющий меня автобус: он приостанавливается напротив пятой школы и, не дожидаясь меня, с тяжким вздохом отправляется дальше. Половичок сворачивает в длинную, одноэтажную деревянную улицу, которая и называется Крестьянской. И прямиком по этой улице, вдоль палисадов и домов с узорными наличниками, белыми кружевными занавесками и цветами в горшках за стеклами, до колодца в виде тесовой будочки, а от колодца влево, к старой плакучей березе; под свесившейся, мелкой, неспокойной ее листвой, между кустами шиповника — приотворенная, точно ждущая меня и потому не запертая на щеколду калитка. Еще десяток шагов мимо разоренных, отплодоносивших грядок и таких же пустых вишневых деревьев, смородинных кустов и корявых яблонь, и вот — крыльцо, которое наверняка помнит еще мои вчерашние, поздние, неохотные шаги. И наконец, сени — узкий коридорчик, свидетель наших все более долгих прощаний, шепотов, поцелуев, сначала одиноких, настойчивых — моих — в сомкнутые губы, а когда мне надо уж уходить — взаимных, томящих, мучительных. Они — последнее, что позволяла Надя, а дальше — «Нельзя, нельзя, я обижусь, слышишь?..» — барьер, стена, заложенная на брус дверь, в которую не достучишься, хотя — я это чувствовал — дверь еле терпит, да брус крепок, дубовый, не хуже железа…

Этой дорогой

я ходил часть лета, осень и чуть не всю зиму, да что там ходил — летал дважды в день, туда и обратно, настолько мне это было по душе. Да и работал, ел, спал, вообще жил именно для того, чтобы, выполнив положенное и выпутавшись из докучливых забот, надеть не ахти какую теплую, но модную куртку, она мне шла, нахлобучить шапку, сказать своим домашним: «Я ушел, скоро не ждите» — и лететь к Наде. Удивительно, но все, что ни встречал я на пути — будку железнодорожника и взгорок, напоминающий спину мамонта, высохшие, зыблющиеся по ветру буро-коричневые и желтые травы, синиц, ближе к зиме появившихся на деревцах, дзинькающих тихонько, точно жестяные колокольчики, тот же колодец, — все подтверждало мое приближение к ней, все было для меня Надино.

Надин, уж навсегда ее, и магазин, в котором мы познакомились, вернее, приделок при магазине, где устроено было кафе в виде сказочного теремка — с деревянной резьбой на двери и стенах, с медной чеканкой, изображающей улыбчивое, с человечьим круглым ликом, солнце, тройку, девушек с ведрами на коромысле. К слову, во множестве появились в нашем городе такие теремки; в них продавали сдобу, чай, кофе и соки в разлив, те самые, что до теремков пылились в трехлитровых банках на самых верхних полках магазинов. Работали в этих теремках девушки в кокошниках и платьях с вышивкой, напоминающих старинные или те, в которых выступают исполнительницы русских народных песен.

В теремок-кафе загнала нас гроза, наверно последняя в том году, августовская — с ленивым громом, который и поворчал-то всего раза два или три, и бледными вспышками где-то глубоко в лиловой вате облаков. Так или иначе, полил дождь, и мы зашли в теремок переждать его. А Надя там работала.

Мы сели за круглый красный столик с красными креслами, и Серега предложил выпить кофе или сока. Мы согласились, подошли к стойке, стали выбирать, кому какой сок, их там было выставлено шесть или семь — от березового до томатного. Серега все же захотел кофе.

— Кофе нет, — ответила Надя.

— Это почему же? Неужто весь выпили? Ай-я-яй.

Надя кивнула на сверкающий никелем и эмалью, то ли венгерский, то ли румынский аппарат, занимавший добрую половину стойки.

— Машина не работает.

Серега, явно заигрывая, похлопал аппарат по никелевой решетке.

— Ай-я-яй, такая нарядная и поломалась? Вот жалость-то. Починить, а?

— А вы можете? — прохладно, но уже с улыбкой в темно-карих, словно кофейные зерна, глазах спросила Надя.

— Да чего я для тебя не сумею? Только скажи.

Надя рассмеялась.

— Тогда идите к заведующей, договаривайтесь. Я не против.

Серега, перегнувшись через стойку, продолжал в том же духе, усмехаясь, поглаживая свои ржаные усы. А мне это вдруг надоело, хотя жажда меня не мучила, и я сказал Сереге, чтобы он бросил пока баланду травить и дал нам возможность взять сок.

— Ах, извините, — осклабился он, лениво подвинулся и застыл, избоченясь, неотрывно, в упор глядя на девушку.

Я взял виноградный сок, Генка — березовый. Мы отошли к столику, сели, отпили по глотку.

— А ничего, — сказал Генка, показав глазами в сторону стойки, и причмокнул.

Я чуть не заспорил с ним: какое там ничего, просто красавица, но сдержался.

— А охмурит он ее, — сказал Генка после второго глотка, — вот увидишь. У него не сорвется.

На этот раз он говорил о Сереге, и я знал, что он прав, сам уж начинал тревожиться. Серега мог «охмурить» любую девчонку, делал он это уверенно, даже с ленцой, делал везде, при всяком удобном и неудобном случае. Прежде я спокойно относился к этому, разве что завидовал: «Ну, и мастер кадрить!» А теперь он представился мне вроде паука, который поймал хорошенькую бабочку и методично опутывает ее липкой, на вид безобидной паутинкой, вяжет по рукам и ногам. Даже сок встал мне поперек горла — так сделалось муторно.