Чтение онлайн

— Ты все-таки приезжай еще этой зимой, ладно? — попросил он уже на крыльце гостиницы.

Пришли они, что называется, в самый раз. Номер, который снимали Староверовы, был открыт, стол в нем стоял теперь на обычном месте — в углу, возле окна, пустой, всего лишь с лампой и чистой пепельницей. Алексей Капитонович и Таисья Павловна, уже одетые, собранные в дорогу, прощались с Володей и Гелей. Родители Володи уехали час назад, сам он дожидался Юры, чтобы с ним вместе вернуться «на службу». Геля была в своей яркой курточке с меховым воротником и мальчишеской ушанке. Уезжать ей предстояло утром, и она решила проводить до автостанции Староверовых и Олю. Через минуту, вместе с дежурной по этажу, появился

Коля.

И опять автобус, как тяжелый челнок, нырял с горки на горку, натужно трудился на подъемах и облегченно вздыхал на спусках. Это был поздний, последний рейс, и пассажиров набралось немного, и, когда водитель погасил свет в салоне, все они точно растаяли в темноте, остались только силуэты сидевших впереди Оли Староверовых. Алексей Капитонович скоро задремал, некоторое время качался то вперед, то вбок, потом Таисья Павловна придвинулась к нему, и он по-детски прикорнул на ее плече.

Автобус, не сбавляя хода, проносился мимо безлюдных, затерянных среди полей и перелесков деревенских ожидалок. Он старался во все тяжкие, сам, наверно, хотел домой, в свой обжитый гараж.

Оля опять устроилась в уголке кресла у стенки и машинально, вроде бы успокаивая себя этой лаской, потиралась щекой о влажный, гладкий ворс воротника. Закрыла глаза, чтобы подремать, но спать не хотелось. И тогда она стала припоминать все, что было в этом необыкновенном и таком значительном для нее и Юры дне. Вспоминала и последнее — как шли на автостанцию: родители впереди, за ними три солдата, а за солдатами, поотстав, она с Гелей. Ребята на ходу переговаривались вполголоса, может, о том же, о чем думали и говорили девушки. А девушки секретничали, больше угадывая, чем называя.

— Ну, как? — спросила Геля.

И Оля поняла, о чем она, и ответила:

— Нормально, — и в свою очередь спросила: — А у вас?

— Звал приезжать снова.

Оля не стала уточнять, кто именно звал, брат или Володя, просто обрадованно призналась:

— И меня звал… А ты как?

— Да можно, — сказала Геля, фыркнула и потерла свой тугой носик варежкой. — Если в колхозе отпустят. Вот-вот удобрения начнем возить: торф и все такое. Да отпустят, — махнула она рукой. — Нынче же отпустили. Я попрошусь Кольку опять проведать. А ты? — Оля загадочно улыбнулась. — А давай вместе, а? Вместе веселей будет. Спишемся через ребят и вместе подгадаем…

— Давай, — кивнула Оля. — Заметано…

Вот и весь разговор. Вроде бы пустяки, а на самом-то деле!.. Оля свернулась поуютней и стала смотреть в окно, продолжая думать о прожитом дне. Был он короткий, один из самых коротких в году, а сколько всего в нем вместилось, как подвинулась в нем вся судьба ее.

«Теперь, когда встретимся, о чем другом, новом нам говорить? — спросила она себя. — Да уж о свадьбе только осталось… Как быстро и много за один день… Хорошо это или плохо? До сих пор мы просто дружили, были просто друзья. Может, ничего и не произошло, лишь кажется, что произошло?.. Нет, было. Я сама — иная, не такая, какой приехала. Я поехала, чтобы их не обидеть. — Она посмотрела на Староверовых. — А так ли, так ли? Лучше об этом не думать. Пусть идет, как пошло… Мне… хорошо. Вот самое главное…»

И словно в укор, в упрек, что ей так хорошо, уютно, из-под самого сердца, разомлевшего в сладости, вывернулся вопрос: «А Юре сейчас каково?» Хотелось бы думать, что так же, но вспомнилось, как погрустнело сразу его лицо, когда она в глухом зимнем проулке, точно проснувшись, сказала: «Мы не опоздаем?» Нет, Юре сейчас в казарме не сладко. Ну, разве сравнишь их строгую, солдатскую, подчиненную чувству долга и железному уставу жизнь с ее девчоночьей, похожей на светлое ожидание чего-то настоящего, иной раз несерьезной, бездумной?

Правда, работа что-то значит, но и та настолько уж привычна, необходима, что и долгом не осознается… Оля выпрямилась, напряглась вся. Даже голова закружилась, сердцу стало тесно от неистового, горячего желания принести Юре свою присягу, сделать жизнь свою равной его жизни, столь же истовой, подвижнической…

«Решено, — сказала себе Оля, — я не буду никуда ходить. Работа — общежитие, и так, пока он не вернется… Буду читать книги и писать ему письма… Ну, может, в кино сбегаю…»

Казалось, жизнь ее расплеснулась широко, как река в половодье, и охватила, вобрала в себя и незнакомый, а теперь уж родной чем-то, известно чем, город, товарищей Юры, гостиницу и рассказы отцов Юры и Володи, рассказы о том, о чем Оля знала прежде из учебников, фильмов и книг. Она, ее жизнь, объяла, приняла все это и теперь медленно, послушно возвращалась в привычное русло. Там, впереди, за метелью, за пустынными ночными просторам, уже маячили узнаваемые, такие свои — фабрика, общежитие, девичья комната в нем, подружки по работе…

«И никто, никто там не знает, что я — невеста. Это наша тайна. А папе с мамой придется написать о нем. Теперь — надо…»

За фабричным окном — блескучая, мокрая, грязная и пегая от пятен снега на обтаявшей земле весна. За фабричным окном в частых переплетах, на площадке пожарной лестницы, голубь-сизарь, постанывая глухо, приволакивая одним крылом по железу, ходит за бело-серой, рябенькой, как мартовский сугроб, голубкой. Она и польщена его несдержанным ухаживанием, и встревожена. Когда сизарь подступает к ней вплотную, она сторожко отбегает, оглядываясь, мелко перебирая красными лапками и переваливаясь.

А по эту сторону окна серо, тускло, скучно. Пахнет пухом и пылью, машинным маслом, что остывает во втулках веретен, грубым усталым железом.

Игорь стоит у окна, сунув руки в передние карманы джинсов, и слегка пристукивает ногой — в такт мотивчику, который слышал вчера в клубе. Оттого, что здесь так серо, тускло, а там, за стенами фабрики, так звонко, светло, радостно, ему кажется, что воскресный день этот вынут из его жизни, вырван, как листок из календаря, лучше уж его и не было бы вовсе.

Сейчас бы бродить, жмурясь от весеннего солнечного блеска, дышать прохладным, как льдинка, волглым ветром, трогать всякое встречное деревце, здороваясь с ним, а еще — усмехаться на вездесущих ребятишек, что пускают в ручьи самодельные кораблики, а то и просто спичечный коробок или щепку, а еще — любить всякую встречную девушку за то, что веснушки высыпали у нее на переносье, нежные, как цветочная пыльца, что глаза ее переполнены светом и ямочки играют на щеках… Нынче непонятное, небывалое творится с Игорем. Чуть не все девушки нравятся ему, даже и дурнушки, на которых его разборчивые дружки и смотреть бы не стали, — даже и в них Игорь угадывает каким-то особенным, непривычным чувством милое, притягательное, хорошее. И он останавливается с разбега, оборачивается и так смотрит вслед, будто само счастье его уходит бездумно вверх по улице, упруго перебирая голенастыми ногами в узких, облегающих сапожках. Недавно, например, он стоял у кинотеатра, ждал, когда начнется сеанс, и мимо прошли две девушки, и он посмотрел им вслед, и одна точно ощутила его взгляд, обернулась растерянно, удивленно, смущенно улыбаясь, краснея, и спросила ласково: «Ну, что ты?» — и, не дождавшись ответа, отвернулась, прошла несколько шагов, опять оглянулась, теперь уж вместе с подругой: «Ну, что ты?..» И еще раз оглянулась, уже на взгорочке, у магазина, и ему опять послышалось, хотя он никак не мог услышать на таком расстоянии: «Ну, что ты?..»