Половодье в городе
Шрифт:
Часов в девять в цехе появляется чернявый молодой человек, в костюме, при галстуке, с жестким лицом, из тех, кто, наверно, и родятся с начальническими нотками в голосе и соответствующей внешностью.
— Ты дежурный? — спрашивает он, задержав прямой бесцеремонный взгляд на Игоре.
— Да.
— А кто дежурит в соседнем цехе?
— Не знаю, я…
— Безобразие, — бормочет чернявый себе под нос.
Игорь провожает его глазами до тех пор, пока он не скрывается за машинами. Он догадывается, что это старший дежурный сегодня, кто-то из инженерно-технических работников. Слава вчера говорил: если пройдет старший дежурный и увидит его, Игоря, то после этого можно и «смываться». Это все одно, что на собрании
Игорь понимает, что «отмечен» и самое время теперь спуститься на подъемнике на первый этаж, взять в гардеробе свое пальто и вязаную шапочку и с легким сердцем выбежать на грязный, мокрый, с черным обнажившимся асфальтом двор, где тоже отблескивают серебром ручьи, хлюпает на мостовой кашица из снега и талой, зеленоватой воды, а в тупике, под стенами корпусов, в тени, затаился зернистый, серый, как мокрый сахар, сугроб. А там проходная, кивок и улыбка скучающему охраннику вместо пропуска, и ты в городе, среди веселых, праздных, отдыхающих от работы людей.
И все же спешить не стоит. Надо еще раз показаться ремонтировщикам. Глядишь, их спросят, может такое быть, а они в ответ: «Да здесь где-то, только что возле нас вертелся…» Кроме того, неизвестно, где старший дежурный обратно пойдет, вдруг опять через этот цех? В конце концов, за дежурство дают отгул, полный рабочий день, а он и полсмены не отдежурил. Надо еще часок побыть здесь, для очищения совести, а потом уж…
— Эй, парень…
Игорь оборачивается. Так и есть, старший дежурный, легок на помине. Строгое, сугубо официальное лицо, черные, широкие, сросшиеся почти брови, пиджак расстегнут, и галстук от быстрого движения завернулся вбок, показывая белую атласную свою изнанку.
— Тебе все равно, где ходить. Поглядывай и за этим цехом. Чтобы все в порядке было, усек?
— Усек, — растерянно кивает Игорь и косится на окно, за которым все ярче разгорается весенний день. Пятна снега и льда все мельче на скатах крыш, вениками ходят под ветром облегченные, вытянутые к небу ветки деревьев, женщины, парни, девушки, старики идут по тротуарам, машины и автобусы, проезжая мимо, раскидывают из-под колес коричневые, лоснящиеся водяные крылья. Вот он и «смылся», вот он и выгадал три часика для настоящей жизни! Впрочем, «для настоящей» сильно сказано. Его личное времяпровождение, скорее, напоминает ожидание того, что он считает настоящим, что способно явиться, ворваться в его монотонные вообще-то будни каждую минуту, — ворваться и разметать все, разнести, как ветер разносит по комнате бумаги, аккуратно разложенные на столе. «И пускай, пусть врывается, — думает он обнадеженно, — пусть сломает все, перепутает день с ночью, утро с вечером, сна лишит, только уж поскорей бы…» Порой его охватывает такое нетерпение, что кажется, то, настоящее, уже происходит, уже началось именно там, где его нет сейчас: в поезде Ленинград — Горький, что шипящим, укрощенным Змеем Горынычем около полудня замирает на две-три минуты у вокзала, под переходным мостом, поздно вечером, на всех улицах города… А он в это самое время работает: вниз, в подвальный этаж, с пряжей в ящиках, вверх, с цевками и патронками, возвращенными из ткацких цехов; вот сию минуту, когда он сделался вдруг дежурным сразу на два цеха, за пределами фабрики, на одноэтажных деревянных улицах, на площади, — везде, где отсутствует он…
Игорь напряженно соображает. «Вообще-то дежурства эти так, на всякий пожарный, — объяснял Митя. — Это в войну и после, дедушка рассказывал, и воры сюда наведывались, и вредители, а теперь нет».
И верно, обыкновенно ничего такого не происходит. Солнце освещает окна цехов сначала с восточной стороны, выстилает по всей длине боковой тропы опаловые полосатенькие
Несколько раз Игорь порывается уйти, но что-то удерживает его, не пускает. «Нет во мне твердости, смелости нет», — думает Игорь и идет к ремонтировщикам. У тех дело движется к концу, видно, легкий ремонт выпал. Один из ремонтировщиков — молодой, ловкий, с темными усиками, свисающими по углам рта, — кивает Игорю.
— Маячишь?
— Дежурю.
— А старший пробегал?
— Туда и обратно.
— Ну, и все тогда. Мотай удочки.
«И в самом деле». Игорь минуту еще колеблется и для очистки совести идет через тот, другой цех. Идет с каждым шагом все решительней, смелей и — останавливается. Впереди, метрах в трех от него, сидит на подоконнике девушка с толстой книгой на коленях, так сидит, словно она уж неделю тут. Она в косынке и вязаной кофточке, в юбке из джинсовой материи с вышитыми на подоле красными цветочками, в сапожках на высоком каблуке.
— Ты что здесь делаешь?
Девушка складывает книгу, засунув палец между страниц, мгновение смотрит на Игоря светло-карими, золотистыми глазами по-детски невинно, удивленно.
— Как что? Дежурю.
Поразительно! Врет и не моргнет даже. Игорь на секунду-другую готов поверить, что старший дежурный пробежал, не заметив ее. А может, она по надобности уходила, а он в это время и пробежал?
— Привет, — говорит Игорь с коротким, нервным смешком, — я ваша тетя. А что это старший дежурный тебя наискался?
— Когда? — Тень тревоги и смущения на широконьком, крепком, как яблоко, лице девушки.
— Да только что. Еще мне наказал: пригляни за этим цехом.
Девушка пожимает плечами, но голос ее звучит не совсем уверенно:
— Уж не знаю. Я все время тут… была…
Игорь садится на подоконник, и девушка чуть-чуть подвигается, хотя окно широкое и места достаточно, тут в перерыв почти вся бригада съемщиц сидит, сидит и чирикает, напоминая Игорю стайку воробьев на ветке акации или ласточек на проводах. Некоторое время он молчит, глядя куда-то вниз, недоверчивая усмешка комкает его губы.
— Слушай, — поворачивается он к девушке, — мне-то зачем темнишь? Ведь я не начальник, докладную писать не стану, объяснительной не потребую. Тебя же сапожки выдают. Грязь на них не обсохла, вон и крупинки льда не успели растаять…
Щека девушки, обращенная к Игорю, розовеет, словно кто-то в кумачовой рубахе сел рядом с ней. Она наклоняется, разглядывает озадаченно свои сапожки и поджимает ноги.
— Попалась, — вздыхает она и уголком глаза косится на Игоря. — Заметливый ты больно.
— Я не люблю, когда врут.
— Будто я люблю? Приходится.
— Вот и не надо. Так и скажи, что проспала, бывает.
— И совсем не проспала. Я, хочешь знать, еще в четыре утра поднялась.
Игорь отвечает недоверчивым взглядом. Выпуклая, пушистая, как персик, щека девушки опять розовеет.
— Че слово. Маме помогала. Потом побежала на дорогу первый автобус ловить, а его, первого, что-то не было, пришлось восьмичасового дожидаться…
Очень возможно, что теперь она не сочиняет, и подтверждение этому — сам ее облик: невысокая, круглая, плотненькая, смуглые и крупные крестьянские руки, деревенский, здоровый цвет лица.