Половодье в городе
Шрифт:
Все в Засеке знали, что Люба выходит замуж и уезжает в другой район, в колхоз, где работает ее Саша, и потому относились к ней не то что снисходительно, а с какой-то веселой дружелюбной несерьезностью. В ней теперь видели лишь временного человека, не больше. Засекинские парни, приглядевшись к Саше — он приезжал в июле и пробыл два дня, — решили: ничего, подходящий, и смирились с тем, что их девушку, а они уже считали ее своей, засекинской, «охмурил» чужак. Правда, кое-кто из парней пожалел задним числом, что не обратил на Любу особого внимания, когда она только появилась в деревне. Любина хозяйка как-то в магазине упрекнула их: «Эх, оболтусы, какую девчонку проглядели!..» Парни с деланной бравадой ответили: «Эка невидаль, чай, у нас своих хватает…»
Люба с прежним вроде бы старанием занималась бригадирскими своими делами: с предрассветья
Однажды в такую минуту застала ее здешняя подруга, ясельная воспитательница Римма Кострикова.
— Привет, — сказала, садясь на лавку у стены, расстегнула «молнию» черной синтетической куртки. — Чего тут одна?
Люба перевела на Римму серо-голубые, пестренькие, круглые, загадочно углубившиеся глаза, но, казалось, еще минуту как бы не видела ее или видела издали.
— Да так, — ответила, вздохнув, — и сама не знаю.
— Скучаешь по своему? Уж не скучай, недолго осталось…
Римма говорила, посмеиваясь, не серьезно, будто о пустяке каком.
— Да нет, не то. — Люба зашевелилась, повела ладонью по волосам, отводя свесившиеся надо лбом русые пряди, и серьезно спросила: — Скажи, ты, когда замуж выходила, задумывалась?
Римма хихикнула.
— Фи… А что тут задумываться, раз замуж берет? Тут радоваться надо. Я и радовалась. А вот у одной моей подружки было… Она гуляла с парнем, ну, и все ему позволила, понимаешь? И вот решили они расписаться. Она родителям сказала, те к свадьбе готовятся, а он за неделю до расписки пришел и говорит: «Слушай, а зачем нам расписываться? Все у нас было и уж не будет лучше». Она так плакала, чуть руки на себя не наложила, а потом ничего, оклемалась. — Римма решительно тряхнула мелкими белесыми кудряшками. — Нет, мне не надо было думать.
— А я все задумываюсь, — призналась Люба с виноватой ноткой в голосе.
— Да о чем?
— Ну, о разном. Как все будет после… Если бы хорошо. Так хочется, чтобы хорошо. А вдруг — плохо?
— Вот дурочка, — сказала Римма с легким чувством превосходства, встала с лавки и оперлась тугим задом на подоконник. — Как уж получится. И почему плохо, если он у тебя хороший? — Римма пренебрежительно отмахнулась, и на руке ее бледно, холодно вспыхнуло дутое обручальное кольцо. — А ну тебя! Пойдем лучше в клуб, там кино сейчас будет…
Люба послушно встала из-за стола и вместе с Риммой вышла на улицу.
«Может, и верно — зря я все?» — думала она, глядя сбоку и чуть снизу, поскольку была Римме по плечо, на уверенное, пустое и скучное лицо подруги. Это выражение спокойной приевшейся скуки появилось у Риммы через полгода после свадьбы. Оно делало лицо ее малоподвижным, однообразным, как бы скованным, — вроде речки, запаянной ноябрьским серым льдом.
«Нет, — продолжала Люба свою думу, — все должно быть хорошо. Саша меня любит, а уж я его так… так — сердцу больно, только вспомню о нем… И все, и конец. Буду думать только о свадьбе и о том, что до свадьбы осталось… Зерновые мы убрали. Осенний сев скоро закончим. Только картошку тут оставлю, да еще лен…»
Но легко решить — не думать, сделать это не просто, особенно когда поневоле думается. Радостно-тревожная смута в душе продолжалась. Все бередило ее: случайное слово, мимолетный взгляд или столь же мимолетное впечатление. Скажем, шла Люба на ближнее картофельное поле кратчайшим путем — через овражек, где в широком глинистом ложе плоско светился исхудавший, ленивый, почти неподвижный ручей, — шла и вдруг остановилась. Весь ручей забросан палой листвой, она густо облепила и глинистые отмели. Люба запрокинула голову. Все деревья над ручьем —
Происходившее в душе Любы странно совпадало с тем, что творилось на земле. Там, в душе, так же боролись, на равных, тепло и холод, солнечный свет и резкие летучие тени; погожие, по-августовски золотые спокойные дни перемежались хмурыми, дождливыми, знобкими. Больше того, как и в природе случалось несколько перемен на дню. Например, Люба просыпалась с ярким добрым солнышком в душе. «Я счастлива, — говорила она себе, — а скоро буду еще счастливей. Чего мне тревожиться?..» Весь мир тогда сиял красками, будто новенькая, не просохшая еще картина, дали яснели и делались такими четкими, что все было видно. И Люба видела тогда свой дом — не прежний, родительский, в нем давно уж жили другие, чужие люди, а именно свой, дом, в котором она хозяйка, непременно с палисадом, полным диковинных цветов, которые она будет разводить, с веселой, неугомонной, как солнечный зайчик, девочкой, что топочет по всем комнатам и звенит круглый день, будто серебряный колокольчик, и, набегавшись, затихает где-нибудь в уголке дивана, застигнутая сладким сном… Но именно оттого, что будущее рисовалось так живо и счастливо, поднималась тревога и глухой тенью заволакивала картину желанного счастья. Тень разрасталась, смазывая горизонт, начинало тянуть оттуда отрезвляющим холодом. Неужто там, впереди, ненастье одно? Ветер взвихривал палую листву, и вот уж все вокруг погасло, нахмурилось, и с распластанной широко, набрякшей тучи упал косой дымный занавес, и солнце разлучено с землей, кажется — и нет его вовсе там, поверх тяжелого, по-осеннему затяжного дождя…
«Да почему так плохо? Почему должно быть плохо?» И туча, разродившись дождем или градом, медленно отходила, в рваную, клубящуюся прорежину ее оранжевым мячиком выкатывалось солнце, и все, что ни было вокруг, прояснялось, светлело, радовалось…
Люба поняла: не сладить ей одной с этими тревогами, сомнениями, вопросами, что, будто тучки, дожидающиеся своего часа, маячили по-над горизонтом и дышали остудой, угрозой. Порой она фантазировала: вот был бы рядом мудрый, добрый человек, который ответил бы на все вопросы, размел бы все сомнения. На центральной усадьбе, после вечерней планерки, Люба зашла в библиотеку. Запрокинув голову, медленно обвела глазами ряды книг на полках, потом за стеклом шкафа, на столе, где они лежали стопками, — любую выбирай. Книги были всякие: толстые и тонкие, в бумажных обложках, распухшие, мохнатые, оттого что их много читали, и плотные, будто спрессованные. Она свела взгляд на библиотекаршу, сидевшую за столом, и настороженно вгляделась в ее лицо. Скуластенькое, молодое еще, но усталое, погасшее, болезненно напряженное, словно тайный недуг грызет ее, а она терпит из последних сил. Люба вспомнила: муж библиотекарши, прежде шофер, нынче слесарь, прав его лишили, раньше попивал, а теперь уж не просыхает. Но ладно бы только это — руки стал дома распускать. Однажды она не успела убежать к соседке. Он сначала толкнул ее, потом ударил, бровь рассек, правая бровь так и осталась перебитой на самом изломе, у виска. Помнится, библиотекарша сказала о нем: «Хоть и совсем бы не заявлялся, только получку в форточку бросал». А ведь любил, ухаживал, обещался беречь. И вот — на третьем году супружеской жизни бьет, даже при ребенке. Где же оно, семейное счастье, да и бывает ли, или это мечта одна? Любе опять стало неспокойно, и она, вздохнув, ушла из библиотеки. Шла, здороваясь машинально со встречными, думала о библиотекарше: «Ну за что ей такая участь? Почему он так переменился к ней?»
А дни летели, и один шибко тянул за собой другой, как детишки, кружащиеся в хороводе, и хозяйка, случалось, срывала по два календарных листика сразу: «Батюшки, у нас все семнадцатое, а уж девятнадцатое настало. Прытко время-то бежит…» Черные птицы бродили по выблекшей стерне. Запестрели лесные колки: заметней стали темно-зеленые ели и пожелтевшие березы. Раньше темнело, и темнота была вязкой, как смола: люди, выйдя из зальца сельского клуба, мгновенно пропадали из виду, лишь слышались их шаги и приглушенные голоса. Солнечные, погожие и точно шершавенькие от полевой пыли дни сменялись все чаще дождливыми, тусклыми. А Люба сквозь будние дела и заботы все несла свою непрерывную думу, и не под силу уж ей было нести.