Половодье в городе
Шрифт:
Игорь не столь наивен, чтобы рассказывать об этом своем состоянии кому-нибудь из приятелей. Он приглядывается к ним, ищет в них такое же, похожее — и не находит. Или они умело прячут это под напускным, грубоватым, насмешливым, или… такое творится только с ним, да вот с голубем еще.
«Почему не со всеми? — думает Игорь, хмурясь. — Хорошо это или плохо?..»
Он вроде бы подготовился, чтобы не томиться на дежурстве: взял завтрак — бутерброды с плавленым сыром и термос с чаем, захватил детектив потолще и непочатую пачку сигарет. И вот — три часа отдежурил, а завтрак съеден скорей от скуки, чем от желания
«Участок» Игоря — прядильный цех на третьем этаже фабричного корпуса, верней, часть его от одного лестничного пролета до другого. В обычные дни Игорь здесь обслуживает большой железный подъемник. Дело несложное, как раз для выпускника средней школы. В гулкой металлической кабине Игорь возит все, что придется: ящики с цевьем, готовую пряжу, запасные части к машинам. Иной раз прокатит приятелей своих, тем в охотку. Восемь часов вверх-вниз, вверх-вниз, от подвального этажа до самого верхнего, пятого по счету, который размещается в четырехугольной кирпичной башне и занят под склад запасных частей для прядильного оборудования. В минуты, когда работы нет, он сидит на стуле у открытых дверей подъемника, уткнувшись в книгу, или болтает с друзьями-погодками: электриком Славой и смазчиком Митей. Все трое не жалеют, что не решили еще, на кого им учиться, и пошли «додумывать» на фабрику; все трое с чувством некоторого превосходства, чуть свысока, как и положено уже работающим, приносящим пользу, говорят с теми из одноклассников, что учатся в техникумах и вузах и приезжают домой на каникулы. Как же, они студенты, то есть еще нахлебники, а мы дважды в месяц получку приносим, мы — рабочие…
В цехе безлюдно, если не считать ремонтировщиков, которые у противоположной, западной стены разобрали машину до станины и теперь потихоньку собирают, заменяя износившиеся детали или подтачивая их, налаживая. Там звякает металл, блекло-желтым светом исходят лампочки в цинковых абажурах, похожих на корытца, идет неспешно, нога за ногу, разговор о всяких житейских случаях.
«Может, в ремонтировщики податься? — думает Игорь. — Если что, в ткацкую, там интересней…»
Но это он думает не всерьез, а просто чтобы отвлечь себя. И на подъемнике ему неплохо. Старик, которого он сменил, лет десять пребывал в этой должности, с нее на пенсию ушел. Под мыслью о работе, как под тонкой кожицей, жарко пульсируют другие, тревожные, сильные. Игорь так себя чувствует, точно он стал вдруг нагим, беззащитным и теперь всему подвержен, всему открыт. Известное дело, что такое пойти на фабрику после школы. Здесь совсем иная жизнь — грубая, откровенная. То, о чем в школе не очень-то принято говорить, что больше подразумевается, чем принимается во внимание, на фабрике выступает во всей предметности своей. Шагнув через порог проходной, Игорь мгновенно перешел из круга сверстников, однокашников, почти во всем ему равных, в общество людей взрослых, бывалых, которые старше его и умом, и сердцем, и житейским опытом. Они с Игорем не церемонились, как школьные учителя, куда там…
Женщины и девушки на фабрике преобладали, и все, даже и сверстницы, обходились с Игорем насмешливо, снисходительно, нисколько перед ним не стеснялись. Говорили что думали, поступали как хотели. В цехах было жарковато, и работницы об одном заботились — чтобы не носить на себе лишних тряпок. После «глухих», целомудренных платьев и фартуков старшеклассниц тонкие ситцевые платья с глубокими вырезами, часто без рукавов, да еще и просвечивающие, когда прядильщица стояла возле окна, вгоняли Игоря в краску, так что через цех он ходил, потупляя глаза. «Как монашек», — сказала о нем рыженькая дерзкая съемщица.
Надо было обвыкнуть, поставить себя. Игорь у ребят, что раньше его пришли на фабрику, перенял манеру держаться нарочито взросло, многозначительно, делать вид, что все ему тут нипочем. Ему так это удалось, что напускное безразличие перенес он и в клуб на вечера танцев, в кино, в отношения
Пусть жилось ему несколько скучновато, будто в замкнутом кругу, — работа, дом, друзья, танцы, книги, кино, — по крайней мере, было спокойно, надежно. И вот — словно опора ушла из-под ног. Ни покоя, ни надежности. Вроде бы и под его жизнью трещит и проламывается лед, прежде неколебимый, твердый, а нынче весь истонченный вешними водами, теплыми ветрами и все более неутомимым солнцем. Все зыблется, все, даже мелкое, мимолетное будоражит душу. Пребываешь в тревожном, счастливом ожидании нечаянной встречи, нечаянного чувства. Смутно, беспокойно, порой иссякает терпение — уж скорей бы! А что скорей — неведомо, одно предчувствие…
Вечером Игорь открывает форточку, гасит свет, ложится и слышит сквозь ровные, сонные вздохи матери и бормотание братишки робкий ребячий шепоток. И не верится, что это шепчет ручей на дороге за окном, проточивший в колее узкую глинистую ложбинку. Ночь студит его, кроет стеклянно-прозрачным ледком, а он, пусть тихонько, а льется, гонит под ледком расплющенные воздушные пузыри. Хорошо и мучительно от освежающего хмельного чувства, в котором все вместе: и радость, и боязнь, и жажда жить долго, интересно, ничего не сторонясь…
Вчера прошла мимо подъемника девушка или молоденькая женщина, поди разбери кто. Игорь выставлял из кабины большие металлические ящики из-под пряжи: взял два сразу и разворачивался в дверях подъемника, чтобы пройти с этими ящиками. А она мимо шла, обернулась на железный гул ящика, стукнувшегося о стенку кабины, и усмехнулась — мельком, будто искорка вспыхнула и погасла, при этом глаза ее прищурились, а припухлые уголки губ приподнялись. Только и всего. А Игорю почудилось колдовское что-то в ее усмешке, так всего и обдало горячей, расслабляющей волной.
Девушка скрылась в цехе, а он все стоял в дверях подъемника с ящиками в руках. Ну, с чего бы это? Ведь добрая сотня их проходила мимо всякий день — на смену, со смены, в столовку, — и ничего, ровным счетом. И она, эта прядилка или съемщица, наверняка сто раз мелькала перед ним, с тех пор как он на фабрике, и даже не запомнилась. А сейчас вот точно околдовала, и не то что запомнилась — так и оттиснулась в душе: усмешливые темно-красные губы, она была смуглокожа, и удлиненные от прищура, черные, блестящие, будто жуки-плавунцы, разлетистые глаза. Что значила ее усмешка? Может, ровно ничего, а может, и много, столь много, что и не понять. Вроде бы она мельком глянула и все, враз увидела в нем, и явное, и скрытое…
Пегая, как мартовский снег, голубка раздвигает крылья, машет ими с легким, глухим хлопком и перелетает на подоконник противоположного здания, в котором размещается центральная столовая. Сизый, неотступный кавалер ее, следом, но опускается на другом, соседнем подоконнике. Игорь, вздохнув, подходит к «ташкентке», которую сегодня ремонтируют. Ремонтировщиков нет, они, видно, устроили перерыв. Возле полуразобранной машины, на полу, лежат рядками мелкие части вытяжных приборов. Игорь опять вздыхает и идет мимо.