Чтение онлайн

А Юра, пристроившись между Олей и Володей, замерев весь, чутко прислушивался к малейшему, самому сокровенному движению ее. За полтора месяца в казарме он привык к обществу ребят и мужчин и ни разу не сидел с девушкой плечом к плечу. Теперь то, что прежде, до службы в армии, было для него обыденным, повседневным — сидеть с девушкой так близко, что ощутим каждый ее вдох, каждое напряжение мускулов в руке и плече, даже то, как рождается в ее груди и поднимается к горлу этот мягкий, певучий голос, — все это теперь воспринималось как чудо, волшебство. И столь же необыкновенным было видеть так близко, что очертания расплывались, ее упруго изогнувшуюся над бровями черно-атласную челку, крошечную родинку в молочно-нежных молодых складочках под глазом, маленькое ухо с проколотой мочкой и слегка вывернутые наружу, полные, яркие губы…

Хоть и был он всецело занят Олей и тем, что испытывал к ней, а все же заметил, что Володя, если говорит,

то обращается непременно к Геле, и голос его, обыкновенно уверенный, даже самоуверенный, звучит странно глухо, полувопросительно. Видно, понравилась ему эта скуластенькая деревенская девушка в джинсах, похожая на паренька, она и ходит-то вразвалочку. А Геля всякий раз недолго, но с интересом посматривала через стол на Володю. В какой-то момент она взяла и переставила початую бутылку с вином, которая, наверно, мешала ей. Юра уловил этот ее вроде бы случайный жест, уловил и подумал, что вот еще одно, общее переживание у него и Володи. А может, они обретают сегодня еще и нового друга — брата Гели. До сих пор этот похожий на сестру, такой же крепко сбитый, замкнутый паренек с заветренным, в бледных конопушках, угловатым лицом был далеко от них — на другом фланге, в другом конце казармы. А теперь вот сидит с ними за одним столом, слушает, о чем говорят отцы, и рассеянно улыбается. Порой глаза его задерживаются на Володе и сестре, и в них мерцает все так же неопределенная улыбка. Теперь уж наверняка они будут дружить втроем. Вот и в казарму вернутся вместе, и отныне каждый, если вспомнит сегодняшний день, непременно вспомнит и товарищей своих в нем, Олю, Гелю, родителей, тесный номер гостиницы и седые, пушистые от снегопада сумерки за окном. Это отныне их общий день, общее воспоминание…

Таисья Павловна выбралась из-за стола, встала у окна, обмахиваясь платочком. Потом повернулась и сказала:

— Вечер-то как по заказу, а вы с нами, стариками, скучаете! Шли бы да погуляли.

Молодежь точно ждала этих слов. Оля спохватилась, что скоро уж ехать, Юра посмотрел на часы и покачал головой. Геля ахнула тихонько: «Время-то летит!..»

Они столпились в прихожей, разбирая одежду и шапки. Через минуту стало в номере тихо, пусто и странно неуютно. Четверо родителей некоторое время сидели молча, утратив вдруг интерес ко всему, даже к тому заветному, о чем только что наперебой вспоминали. Некому стало рассказывать о том, какими они были в свои молодые годы.

На углу Юра придержал Олю за локоть.

— Что ты?

— Постоим немножко.

— А они как же? — Оля кивнула вслед Володе, Геле и Коле.

— Не пропадут. Пусть одни походят.

Юра говорил тихо, доверительно, наклонив к ней смуглое, темное сейчас лицо, и в длинной шинели своей и армейской ушанке выглядел выше и взрослей, чем полчаса назад, за столом.

Снег плыл и плыл на город широкими кисейными пологами, которые то повисали вертикально, то колыхались и вытягивались под ветром. Мягкими, воздушными стали очертания крыш, оград в белой бахроме, деревьев; мягко звучали на узких, покатых, засугробленных улицах шаги прохожих и фырканье машин, и с этим мягким, прохладным, зимним поразительно сочетались четкие золотистые и голубые прямоугольники освещенных окон, выступы какой-то старой кирпичной стены в глубине полутемного двора, магазин, похожий на аквариум. Геля и два солдата по обе стороны от нее переходили из одного круга света под фонарем в другой, меньше предыдущего, и сами становились все меньше, все удаленней.

— Вот так, — сказал Юра удовлетворенно и повлек Олю в противоположную сторону. — А мы пойдем туда… Ну, как ты живешь?

Оля упруго шевельнула плечом, и Юру опять взволновало это ее характерное, узнаваемое, женское движение.

— Все так же… Работаю, телевизор смотрю с девчонками… Да я тебе писала.

— В письме всего не расскажешь. А твои такие коротенькие — листочек в клеточку.

— Мне хватает, в самом деле… У меня простая жизнь. Я иногда думаю: это я все жду, когда придет настоящая, большая, и мне приятно пока ждать.

— На танцы ходишь? — Юра спросил безразличным тоном, но Оля уловила в его голосе затаенную, ревнивую настороженность.

— Была… раза три. Да ведь там теперь неинтересно.

— Почему?

— Потому. Из ребят ходят одни желторотики — школьники еще. Ансамбль распался: кто в армию ушел, кто на учебу уехал. А новенькие плохо играют, еще не научились. Скучно там… В кино бегаю с девчатами.

Юра улыбнулся — доволен был, что распался ансамбль и оскудели городские танцы. Это его успокоило… немного. Но это так, мельком, куда более сильным было другое. Под обшлагом его рукава, на запястье, легким грузом лежали наручные часы. Юре казалось — он кожей, жилками чувствует, как тихо, затаенно

стрекочут они, считая секунды и передвигая стрелки. Времени оставалось совсем немного, а у иных оно уж и кончилось. Выходя из гостиницы, Юра видел, как один номер уже сдавали. Дверь его была распахнута, в нем, в ярком свете люстры, уже одетые, с чемоданами и сумками в руках, стояли мужчина, женщина и белобрысый солдатик, а дежурная по этажу проверяла, все ли в порядке. Скоро и его родители сдадут свой номер и отправятся на автостанцию. Но родители ладно, насчет их он спокоен — за Олю тревожно. Дело не в том, что он не верит в нее. Он не знает, как Оля к нему относится, ведь и сам недавно не задумывался, какие чувства у него к ней, лишь здесь, на службе, понял…

— Предки мои уговорили тебя ехать или как?

— Нет. Просто мама… твоя мама пришла и сказала, что у тебя присяга. Я и поехала. — Оля тихо, из-под ресниц взглянула снизу вверх и добавила, догадываясь, что ему приятно будет это узнать: — Я на свадьбу собиралась, к Зойке. Ну, которая на концертах с русскими песнями выступает.

— Ну-ну… А за кого она пошла?

— Известно, за кого. За своего Костю, за кого же еще?.. Я в последний момент передумала.

— Правильно сделала, — одобрил Юра и остановился, ласково и настойчиво взял девушку за плечи и привлек к себе. — А я все ночи думал, приедешь ты или нет. Мне так хотелось, чтобы ты приехала…

Оля, наклонив голову в осыпанной снегом вязаной шапочке, притихла, только дышала ему в грудь, и было в ней сейчас что-то от мирного, доверчивого и пугливого одновременно лесного зверька, и сходство с этим зверьком усиливал мягкий коричневый мех ее шубки, которая облекала всю ее и, казалось, срослась с ее телом в одно, стала такой же живой, теплой, сокровенной. Ему хотелось поцеловать ее, но совсем не так, как на плацу, полусерьезно и смело, а долго, бережно. Оля все не поднимала голову, а Юра не смел принудить ее к этому. Он посмотрел за ее плечо и увидел сад на косогоре, обнесенный забором, утонувший в одном широком, волнистом сугробе и объятый зимним колдовским сном. А еще он увидел улицу — деревянную, старую, с плотными воротами, уютными калитками и палисадами, с флигельками, мезонинами, балкончиками под полукруглыми чердачными окнами, похожими чем-то на ласточкины гнезда. Все было неправдоподобно, празднично красиво, как на новогодней открытке, и он с Олей, казалось, угодил в эту открытку и затерялся в ее немом, картинном снегопаде. Удивительный вечер, не помнит он еще такого за всю свою жизнь, вечер точно по заказу, точно для того, чтобы воспоминаний о нем хватило на все его армейские, строгие, с ненарушимым распорядком дни… Юра, сам того не замечая, поглаживал гладкий, густой мех на воротнике Оли…

Неизвестно, сколько они простояли так, но вот Оля будто очнулась от наваждения, подняла к нему круглое, свежее, в чистом зоревом румянце лицо и осторожно спросила:

— Мы не опоздаем?

— Не, — заверил он бездумно и тут же посуровел от этого напоминания. Он вздохнул, взял Олю под руку и повел обратно. — Может, когда еще приедешь, одна?

— Не знаю… А в гостинице всегда есть места?

Юру порадовала ее озабоченность о местах в гостинице, выходит, она вполне допускает, что может приехать одна, и вот уж подумала, где ей тогда остановиться, не зря ведь подумала. Какой замечательный вечер. Еще и уверенность он дарит, уверенность в Оле, в том, что и она не просто дружит с ним, что есть в ней, есть ответное чувство…

— Насчет места я не скажу, — взволнованно заговорил он. — Здесь, в городе, у некоторых из наших есть родственники. У Пети Комарова, например, тетка. К Пете недавно жена приезжала, он женат, так она у тетки останавливалась… Да я все это могу уточнить. А ты приедешь?

Оля неуверенно помолчала. Впрочем, она знала, какой ответ он ждет, и сказала, приноравливаясь к его шагам:

— По-ста-ра-юсь.

— Я выясню и напишу тебе…

Они все блуждали в снегопаде по вечернему городу, и Оле стало казаться — не они, а сами улицы двигались, переходили одна в другую: тихая, деревянная, покатая, без фонарей — в неожиданно широкую, светлую, каменную, многоэтажную, а та в свою очередь вливалась в беленький, приземистый торговый ряд времен купцов в поддевках и сапогах бутылками. Оля, хоть и хорошо ей было, прикидывала, когда можно будет снова спросить: «Мы не опоздаем?» Вон у того фонаря, вон на том перекрестке; решала так и пропускала молча и фонарь, и перекресток. А Юра держал себя столь беззаботно, словно эта их встреча бесконечна. И все же время напоминало о своем непрерывном движении. На пустынный тротуар вдруг высыпала плотная цепочка парней, девчат, парочек — молодых и в летах. Минут пять спустя Оля увидела фасад кинотеатра и догадалась: только что закончился очередной сеанс. В другом месте они разминулись с девушками, что оживленно рассуждали о педагогике, зачетах и преподавателях, и Оля подумала: это, наверно, студентки возвращаются с занятий. Откуда ей было знать, что Юра кружным путем ведет ее к гостинице.