Половодье в городе
Шрифт:
Я приподнялся на локте, обнял Надю и припал губами к ее губам. Она было напряглась вся, мотнула головой, но я вновь нашел ее губы и еще крепче, дольше припал к ним. И она сразу, вдруг уступила, ослабела вся, сделалась податливой, мягкой. Я горячо целовал ее в губы, в шею, в полуоголенное плечо, в глаза, такие темные, влажные, с мягкими вздрагивающими ресницами. Не помню, сколько это длилось: я потерял всякое представление о времени да и о самом себе. Помню, руки Нади обвили мои плечи и стягивались все туже; помню, что сама она, не сдерживаясь, торопливо, жадно целовала меня в губы, в висок, даже руки мои — и те целовала.
Я не заметил, когда она
— Ты плачешь, да? — Она не ответила. — Я тебя обидел, да? — Она заплакала еще горше и без единого звука, хоть бы всхлипнула. — Что-то случилось, да?
Все благодарное, счастливое во мне съеживалось, обмирало, а беспомощные и — я знал — ненужные вопросы так и повисали над нами, под смуглым потолком, словно облачка табачного дыма. Я легонько, нетерпеливо встряхнул ее за плечо.
— Ну, что с тобой, Надя!
— Ничего, — произнесла она, наконец, и крепко зажмурилась, выжимая из-под слипшихся ресниц не вытекшие слезы. — Ничего. Сейчас, — она прерывисто вздохнула, — пройдет. Сейчас я… успокоюсь… Не обращай внимания…
Легко сказать — не обращай внимания. Ну, как не обращать, если девушка плачет?
Надя вытерла слезы, прикрыла полой халатика оголившееся круглое колено. На мой вопрос она так и не ответила, а повторять я не решался — это значило бы и самому признать, и ей признаться, что я не понимаю ее. Сделать вид, что понимаю? Или подумать? Может, я, сам того не ведая, сделал ей больно или обидел? Но нет, разве можно обидеть лаской? Чушь какая-то…
В доме было тихо, лишь на кухне комариком зудело радио. Прежде я любил такие минуты наедине, жалел, что их мало, но сейчас они мне были в тягость. Я не знал, что делать, о чем говорить и просто лежал рядом, машинально перебирая ее покорные, точно неживые пальцы.
Но тут пришли родители Нади, распаренные, краснолицые, навеселе.
— Никак, гость у нас? — спросила Капитолина Николаевна, заметив в прихожей мое пальто, ушанку и сапоги. — И где же это он?
Алексей Иванович, вытягиваясь, заглянул на печку, и глаза у него сделались холодными, а в лице проявилось что-то лисье.
— Во-он, где голубки устроились, — затянул он, обнажая мелкие вставные зубы. — Глядите, не перегрейтесь, а то головки заболят.
— Он озяб сильно… — сказала Надя, как бы оправдываясь, сконфуженно завозилась, попятилась с печи.
— Ну-ну, я так и думал…
— Ты бы хоть чай к нашему приходу вскипятила, — попрекнула дочь Капитолина Николаевна.
— Я сейчас, — ответила Надя, отворачиваясь, приглаживая волосы обеими руками, и прошла быстро за печку.
— То-то вот — сейчас. Сейчас через час. Прежде надо было позаботиться…
И я слез с печи, ничего другого не оставалось, слез и начал собираться: натянул сапоги, снял пальто с вешалки. Не знаю, как объяснить, но я понял — родители Нади хотят, чтобы я ушел. Кроме того, я чувствовал себя виноватым, точно поймали меня на нехорошем чем-то.
— До свидания, — сказал я.
— Счастливо дойти, — отозвалась Капитолина Николаевна. Она сидела у стола, вытирая распаренное лицо носовым платком, и взглянула на меня мельком, вскользь. — Ужинать, наверно, не будем? — повернулась она к мужу. — Али как?
— Да сыты, наугощались. Разве чай только. Самим бы баньку сладить или, на худой конец, ванну. Раиска-то рожать сюда приедет и первый
Надя все не показывалась из-за печки. Слышно было, как вода льется в чайник, Надя черпала ее ковшом из ведра.
Я вышел в темные скрипучие сени, ощупью добрался до наружной двери, она была не заперта. Я постоял, подождал, хоть и знал наверняка, что жду напрасно. Там, в жилой части дома, слышались неясные голоса, шаги, все это в отдалении, за стеной, равнодушное ко мне, неведомое, словно я не только что вышел из дома в сени, а явился с улицы и вот — стою в сенях, не решаясь войти.
Нади я так и не дождался.
…Пять минут ходьбы по Вокзальной улице или три — через мостик возле базара и двор кинотеатра с проломом в заборе, который, сколько его ни заделывали, восстанавливался вновь и вновь; десять минут — по шпалам, мимо приземистых длинных складов, еще девять — по асфальтовому половичку, проложенному параллельно шоссе; шесть минут или семь по Крестьянской улице, мимо примелькавшихся то темных, то светящихся окон в наличниках, палисадов, калиток, ворот…
Я больше не хожу, не летаю этой дорогой, и ночами, перед сном мне иной раз думается, что и никто по ней не ходит, и теряется она под сугробами или зарастает вся непролазным бурьяном.
В теремок я тоже не заглядываю. Нади там уже нет: ее перевели работать на базу. Вряд ли Наде там лучше, хотя… кто знает.
Я на своем станке опять нарезаю метизы. Мастер, кажется, махнул на меня рукой.
— Я-то думал: ты человек с запасом, — сказал он однажды разочарованно и вздохнул. — Невелик оказался запасец-то…
Сам не знаю, что тогда было со мной. Я губил одну заготовку за другой, руки меня нипочем не слушались.
А что же все-таки случилось? Я много об этом думаю. Почему я вдруг перестал сначала понимать Надю, а потом заставать ее дома? Как ни приду — отец ее, или мать, или брат встречают чуть не в дверях: «А она ушла. Не сказала куда», «Надя в деревне, гостит у бабушки», «А она у подруги на дне рождения». Почему я не оставался ее подождать? Нет, сразу поворачивался и уходил. Мог бы, хоть назло им всем, пройти, сесть на стул: мол, ладно, я подожду, мне спешить некуда. Мог бы, конечно, да знал, что это ничего не изменит, не поправит. В чем-то я дал промашку, может, сболтнул лишнее, и ее родители, в общем-то неплохие люди, вынесли мне свой приговор, мне и Наде. Это стало особенно ясно в тот день, когда я последний раз прибежал к Наде, услышал, что ее нет дома, побрел назад и, закрывая за собой калитку, оглянулся. В тот миг, когда я оглянулся, занавеска в окне девичьей, перегнувшаяся углом, словно отведенная чьей-то рукой, сразу выпрямилась и лишь заколыхалась тихонько. Может, мне это почудилось? Даже если и так, в этом, почудившемся, было больше правды, чем в приветливых улыбках родителей Нади и в словах о том, что ее нет дома.
Я знаю, где находится база торга, мог бы пойти туда или поехать на автобусе, и вот — не еду и не еду, хотя иной раз так туда, к ней, и тянет, и тогда я сам с собой в раздоре, сам себя долблю: бороться надо, не уступать, если любить по-настоящему. Все бы верно, но тут такой случай, когда бессмысленно бороться одному — без поддержки, без хотя бы знака с ее стороны. Если бы она подала мне этот знак, ну, написала бы (ведь адрес знает): «Родители против нашей дружбы, но я не хочу с тобой расставаться», — я не сдался бы. В том-то и беда, что она сдалась. Наверно, в тот лютый январский вечер, на теплой печке, она оплакивала меня. Оплакала и — смирилась?..