Половодье в городе
Шрифт:
— Ты будешь скучать по мне?
— Не знаю. Вообще-то я к тебе привыкла.
— Я тоже, — признался он. — Сильно привык.
— Ты научил меня плавать.
— Ну, это пустяки.
— Я как поплыву, так о тебе подумаю… А помнишь щуку в бочаге?
— Ага…
— Зеленая такая.
— Ага.
— А субботник…
— И субботник. Ты будешь ходить в спортзал?
— Буду. Я люблю играть с мячом.
— А на субботнике я тебя моментально заметил. Ты была в синих джинсах и красных резиновых сапогах.
— И я тебя заметила. Вы с Женькой так много поднимали! Женька-то крепкий, осадистый, а за тебя я побаивалась.
—
— Вот видишь…
Прощаясь, Юра ненадолго задержал ее руку в своей, словно беззаботного воробышка, готового упорхнуть.
— Моим предкам ты понравилась.
— Они у тебя хорошие.
— Дело не в них… Я буду писать тебе.
— Пиши. Я люблю получать письма.
— А тебе многие пишут?
— Да, папа с мамой, брат — он женился недавно, в Кирове живет, подруги, наши, деревенские…
— А… Ну, это ладно. Вот и я буду тебе писать.
Утром Оля отпросилась у сменного мастера и прибежала к военкомату, где уже скопилась небольшая толпа родителей, подруг и товарищей призывников. Кто-то из ребят монотонно тренькал на гитаре, все ждали, когда выйдут призывники. Олю отпустили всего на час, и она, подождав минут сорок, отдала маленькую фотографию — «визитку», завернутую в листочек из школьной тетради, родителям Юры. А он недавно писал, что эта визитка всегда при нем, в кармане гимнастерки, иногда он на нее поглядывает. Недавно увидел на одной из работниц столовой косынку, такую же, как на фотографии Оли, и вдруг обрадовался — не она ли это? Девушка ничем не напоминала Олю, только этой косынкой, и все же Юра целый день развлекал себя историей о том, как Оля тайно приехала в город, где он служит, и устроилась на первую попавшуюся работу — в столовую, поближе к нему.
Автобус грузно, неловко переваливался с горы на гору. В гору он лез, буксуя в рыхлом, намятом машинами снегу, с горы сбегал с долгими, усталыми вздохами. И перелески и деревни за мутным автобусным стеклом тоже то поднимались, то сползали по косогорам к речкам, все еще живым, черневшим в зимних долах. Снег летел навстречу автобусу влажными хлопьями и таял медленно на его стеклах, превращаясь в крупные, дрожащие капли. На промежуточных остановках с названиями деревень и сел на козырьках ожидалок входили в автобус старухи в валенках с галошами, мужчины в кроличьих ушанках, круглолицые, востроглазые девушки, и Оле, которая сама выросла в деревне, чудилось, что от одежды их все еще потягивает сухим теплом русских печек, запахом холодного сена и кипяченого молока.
А горы делались все выше, все трудней взбирался по ним автобус. В сумеречной, волглой мгле пошли по косогору лепиться, всяк наособинку, деревянные дома, а из-за них высунулась белая, стройная колокольня. Дома, теснясь все гуще, сходили ниже и ниже, и вот уж автобус ревет над их крышами, словно самолет на бреющем полете, а в самом низу, на дне глубокого оврага, исходит мягким пушистым дымком домок-теремок с золотистым окошком.
— Чай, заливает их весной, — подумал вслух о жителях домика Алексей Капитонович.
— Видно, нет, — ответила Таисья Павловна, — иначе бы не построились тут.
— И то верно…
Автобус остановился на небольшой площади. Это была промежуточная остановка. Пассажиры, которым предстояло ехать дальше, вышли покурить, поразмяться.
— Хорошо здесь, — сказала Оля, оглядывая площадь. — Уютно, правда?
— Маленький старый городок, — объяснила
Оля представила себе Таисью Павловну восемнадцатилетней швеей, представила, как увозил ее тогда еще молодой, красивый, вроде Юры, Алексей Капитонович. Она представила все это и коротко рассмеялась.
— Не верится, что я была такой, как ты сейчас? — Таисья Павловна покачала головой. — Была, Оля, была. Все было.
— Да я не поэтому, — смущенно возразила Оля и, чтобы и крохи обиды не посеять в этой женщине, Юриной маме, добавила: — Просто мне хорошо, вот я и смеюсь.
— Хорошо?
— Да. Я люблю ездить. Люблю смотреть на людей, города — на все…
Таисья Павловна вздохнула, посмотрела на Олю и легонько обняла ее за плечи.
— Я рада, что ты с нами.
Водитель хлопнул дверцей кабины, включил свет в салоне и дал гудок, приглашая пассажиров занять свои места. Оля села у окна, за спиной Таисьи Павловны.
Автобус, рокоча мотором, опять покатил с горы на гору, сквозь метель, что толстыми мохнатыми жгутами летела из сумрака в его лобовое стекло. Пассажиры переговаривались, устраивались поудобней. За окном совсем уж стемнело, в отсветах фар мелькали придорожные елки, указатели, а за елками, за указателями, смутно белея, таяли пустынные, заснеженные поляны и равнины.
Оля, полуприкрыв глаза, уткнувшись подбородком в мягкий, влажный от снега воротник, стала вспоминать, как четыре года назад, так еще недавно, ездила из своей деревни в поселковую восьмилетку — осенью, зимой, весной, туда и обратно. Училась она во второй смене, и после полудня, когда ехала в школу, ей обыкновенно приходилось стоять в проходе или возле шофера. Зато на обратном пути вечером автобус шел почти пустой, и Оля, продрогнув вся на обочине дороги в ожидании автобуса, вот так же устраивалась на сиденье, непременно у стенки, медленно согревалась и, случалось, засыпала. Ребята, которые ездили вместе с ней, будили: «Оля, нам выходить». И она, сонно щурясь, заранее съеживаясь оттого, что сейчас надо опять на холод, в ночную, уже жутковатую пустынность полей и лугов, вставала с кресла, волоча за собой по сиденью заношенный портфель…
Оля широко распахнула глаза и поводила ладонью по запотевшему стеклу. Она стала вглядываться в темноту за краем дороги, совсем уж ночную, глухую, загадочную. Смутными тенями передвигались там осыпанные снегом ели. Оля ловила их неясные очертания, слушала шум автобуса и глухие мужские голоса где-то за спиной и постепенно задремывала…
— …Ишь, как сладко уснула. И будить жалко. Оля, мы приехали, поднимайся…
Оля открыла глаза. Автобус стоял и был необычно тих и пуст. По салону гулял сырой, пресно пахнущий снегом ветер, под потолком светились продолговатые лампочки. Перед ней топтались Алексей Капитонович и Таисья Павловна, и на лицах их было одинаковое выражение доброты и сочувствия.