Чтение онлайн

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,

Заветные ваши шептать имена,

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

Николай Гумилев

Моридун. Форум. Храм. Дворец наместника.

Моридун глазами окон и прохожих с интересом и небольшим испугом наблюдал, как маленькая сида тащила за собой рослую всадницу, словно спасательная ракета — многометровую бухту с тросом — соработниками, собеседниками,

зеваками. Трос разматывался — спутники осыпались, как окалина с кузнечной заготовки, вспыхивали короткими разговорами, шипели сплетнями.

— Помолиться ей взбрело…

— Кто знает, какие у неё гейсы или обеты…

Немайн слышала всё, что звучало громче фона, и ей было стыдно.

Торопилась она в храм только потому, что не успевала «домой», то есть в мансио Давида. Острая потребность впасть в грёзу накатила внезапно, нежданно — и понятно, почему. Оказывается, способность не замечать неяркие ощущения касается совсем не только звуков, и обращаться с ней нужно особенно осторожно. Ладно, заснула бы в обнимку с разобранным насосом — точней, впала бы в эльфийскую «грёзу», посмешила бы народ, а если бы свалилась посреди улицы?

Если так посудить, то что сида не успевала добраться до почтовой станции, было даже везением. Набожная, до ханжества, аристократка — одно. Холмовая ленивица, спящая днём, другое. Проклятая девица, больная падучей — третье.

Вот, наконец, ступени портика — который, скорее, часть храма, чем просто ограда. Мелькнули удивлённые лица торговцев — тех, кто продаёт свечи, изгнать от храма не удалось ни бичом, ни мечом, ни пламенем. Маленький дворик явно не рассчитан на крёстный ход всем городом, а в языческие времена наверняка ходили в портике под колоннами, не устраивая там ни церковных лавок, ни крестильни, ни ризницы. У дверей храма дремлют два алтарных камня. Латинские аббревиатуры заросли мхом, бахрома огамы отчасти осыпалась, но почему их оставили, понятно: имена императоров Домициана и Констанция стёрлись не до конца. Из церкви их, конечно, вынесли — если они вообще когда-то стояли внутри, но здесь, в дворике, они просто памятники.

Местные не изваяли прекрасных статуй, зато камни свои неказистые — сберегли. Для тех же ирландцев кто такие римские императоры языческих времён? Деспоты и гонители святых. Для Второго Августова — командиры, и, видимо, до сих пор любимые: камни-то стоят пусть не в целле старого храма, но хотя бы на освящённой земле.

Немайн удивилась такой верности, заодно и вспомнила местный обычай — и, наперекор собственной привычке и наперекор правилам нынешних окормителей Моридуна, метнула много раз виденным со стороны мужским жестом головной убор под локоть. Получилось не так чётко и красиво, как хотелось бы, но это было уже и неважно: перед глазами начинали плыть воспоминания и фантазии, видения, рождённые в глубинах органической нейросети… и, между прочим, совсем не той, с которой Жрица родилась.

Внутри оказалось просторно — не пусто, просто храм большой. Немайн не сразу поняла, что ажурная клетка посередине — не кусочек подступающих «грёз». Вязь тонкого бронзового литья, сверкание позолоты, узоры из листьев и плодов — и ни следа иконостаса. На месте царских врат — широкий проход, только плиты каменного пола перечёркнуты золотой полоской. Дальше, мол, не заходи: алтарь.

Оглянулась: икон вообще нет, изваяний, на католический манер, тоже. Вместо этого — чёрно-белая мозаика на стенах. По одной стороне — процессия святых мужей, по другой — жён. Кто из них кто? Не понять, поверх древней простой работы плывут, переливаются сверканием одежд, то ли фрески Равенны, то ли призраки былых церемоний, то ли воспоминания о ролёвках… Команда «убрать из памяти» — вынужденная, она, быть может, уничтожит что-то полезное, зато туман перед глазами редеет, и летающие по храму свечи смирно опускаются в ящички с песком, на фресках становятся читаемы буквы. Становится слышно противное пощёлкивание:

воск дорог, свечи ставят сальные. Вот и небо на потолке из когда-то ясного обернулось пасмурно-дождливым, а лик Христа-Пантократора стал таким суровым, что ему напрямую, видно, молиться побаиваются. Немайн бы могла: она и побаивается его, и стыдно ей за многое, но если не говорить с ним, то зачем вообще в церковь-то ходить?

Колени уже подгибались, глаза вновь застлало кусочками то ли воспоминаний, то ли снов.

Немайн успела опуститься на пол достойно — села на пятки, запрокинув голову ко грозному лику Спасителя. Жрица, молясь, частью смирялась, частью надеялась, частью верила — что если не она, так её команда пройдёт путь к звёздам. Теперь ей, кажется, дали шанс! Невозможный, несбыточный, такой, что иным пока только обещан: новое небо, новую землю, новое тело. Следовало поделиться радостью, только не выучила она нужных молитв и песен. Но Господь ведь поймёт? И разве нет торжества во псалме во одоление?

— Господь мой, — проговорила она, не обращая внимания на то, что перешла с местного на греческий, — свет мой и спасение моё: кого мне бояться?

Священные слова псалма, падали с губ — в храме Моридуна и в мороке «грёзы», в сложенной из куда более грубых камней башне над морем. Здесь — радостные, там — в общем-то, тоже. Та, что молилась в каменном мешке, кажется, искренне верила, что врагам её от этой молитвы станет плохо, очень плохо, и испытывала искреннее, очень светлое злорадство от чтения одного из давидовых псалмов.

Обычное для «грёзы» чувство-вопрос, предлагающее убрать воспоминание, Немайн отмела. Пусть это было всего лишь видение, картинка точно ухватила кусочек её сути. А темница… символ больной плоти, которая отгораживала Жрицу от неба? Или символ гравитационной ямы, в которой, как в отстойнике, вынуждено бурлить и гнить человечество и стены которой должны были разломать атомные ракеты?

Чем это воспоминание странней того, в котором Генеральный, между прочим, настолько яростный атеист, что считал веру Жрицы частью смертельной болезни, прогуливается по раззолоченным кулуарам рука об руку с Патриархом и говорит, что не может вполне доверять правительству, а потому просит, если что, позаботиться о космической программе и особенно о многоразовом атомном грузовике Жрицы?

А ролёвка, плавно превратившаяся в корриду? Только вместо быка был кабан, а вместо танца с мулетой и смертельного укола шпагой — необходимость сразить зверя одним движением довольно широкого и совсем не лёгкого меча, у которого даже толковой гарды не было. Держала она меч, впрочем, совершенно как шпагу, хватом через едва оформившееся перекрестье, его только и хватало, чтобы опереть переброшенные вперёд пальцы. Оно и ладно, кабан не вражеский солдат, клинком по фалангам не резанёт.

Позади страховали солидные мужики с рогатинами, но их помощь не понадобилась: от пробившего череп удара зверь умер раньше, чем остановился, и ей пришлось пропускать мимо тушу, уже неспособную довернуть и ухватить свою убийцу острейшими клыками. Она даже успела выдернуть меч, и так стояла, вспоминая ощущение от превращения живого в неживое… Её обнимал за плечи кто-то большой и сильный и обещал — на следующий год будет Африка и лев. Она почему-то знала, что не будет ничего: ни Африки, ни льва, ни будущего года.

Трибуны об этом не подозревали и заходились в рёве: «Побеждай! Побеждай! Побеждай!» Сидели на них исключительно кабаны, совершенно такие же, как тот, что пал на арене, а сверху, полыхая на половину неба разверстой активной зоной, валилась, расплёскивая кипящий уран, атомная ракета.

Луций Нератий выглянул из северного притвора. Именующая себя Флавией Немайн явилась в храм, точно офицер времён Юлиана Отступника. С грустью осмотрела бывшие алтарные камни: мол, больно мхом заросли. Голову не покрыла, как совсем мелкая девчонка, или блудница… и как все местные солдатки.