Чтение онлайн

Этот обычай ему разъяснил правитель города, Клотен Гулидиен, и очень просил не трогать.

— Наш город произошёл от поселения при легионе, — сообщил очевидное, — при младшей вексилляции Второго Августова. Легионерам в те времена запрещалось жениться, а христианский священник, проводящий венчания в нарушение императорских эдиктов, рисковал жизнью. И если какая дура, повенчавшись, решала ходить в покрывале, не как наложницы да сожительницы, это был верный знак для язычников, что местного священника пора умучить. Потому глупую женщину учили соседки по лагерю, да ещё и муж, которого вразумляли уже сослуживцы. Со временем легион стал целиком христианским, не исключая трибунов, префектов и легатов, но и их жёны быстро

поняли, что пока они носят накидку в церковь — пребудут вроде язычниц и евреек, вне общения, кем-то с кем можно разве торговать…

Обычай получался сразу христианским, осиянным мученичеством, древним и общим… ну, хотя бы для потомков легионеров. Только где они ещё остались-то? А вот то, что местный обычай идёт в разрез с посланием апостола Павла к коринфянам, вот это в римской миссии разглядели все, и сочли, что эта, с ушами и печатью, с её-то латынью и греческим, всё знает, понимает, и против писания выступает осознанно.

Вслух это говорит брат Марк, а бретонец… Толмач себе на уме, и потому очень хорошо, что у ушастой беглая латынь — можно будет поговорить с ней на своём языке, понять всё — а не часть, оставленную переводчиком, и не часть, которая промелькнёт сквозь вывернутый греческий смысл.

Внутри храма ушастая водила вокруг глазищами-блюдцами с крошечными точками зрачков — зато у стоящей за ней всадницы из личной охраны Защитника радужки словно и не было. Обе не в себе. Первая оглядывалась с видом, будто всё вокруг не так, и если не осквернено, то уж во всяком случае устроено шиворот навыворот. Морщилась то ли от ликов святых — старинных, намоленных, пусть и по ирландскому обряду, то ли от запаха свечей — сальные, и правда, воняют гадостно.

Луций такое поведение наблюдал, и не раз — как раз у носителей колец, тех сенаторов, что числятся христианами, ходят в церковь, а сами вздыхают о том, что идол богини Виктории вынесли из Сената, а крышу её храма разобрали ради более благочестивой постройки. С тех пор, мол, у Рима и нет побед.

Потом устроилась сидеть на пятках точно между входом в храм и входом в алтарь. Колени сведены, на них лежат руки — ладошками вниз. Глаза открыты, но смысла в них никакого. Не склонена в поклоне — обращена лицом ввысь, к лику Спасителя. Снова — и правильно, и нет.

Дочитала псалом — и всё, замолчала. Душа трудится где-то внутри. На добро или зло — сразу и не скажешь.

Луций сам подобного духовного опыта не испытывал, но видал похожее — не раз и не два. А уж в женских-то монастырях… Бывало, и до экстаза перед ликом Господним доходило.

Вторая девица была, пожалуй, даже менее понятна: такого поведения в исполнении женщины с наполненными любовью глазами он ещё не видал, и надеялся, что не скоро доведётся снова. Воительница встала за спиной молящейся, меч только что не обнажила — однако правой кистью охватила рукоять, левой ножны. Луций видал такие хваты, и что бывает, если телохранитель в такой позиции чувствует угрозу хозяину… или если тот даст знак своему воину. Да, это была всего лишь девица, но меч как раз такое оружие, которое позволяет отчасти заменить силу искусством и ловкостью, а совершенно шалый взгляд делал рослую мечницу только опасней.

Она, верно, не будет оглядываться ни на святыню вокруг, ни на статус и сан людей… Сейчас для неё есть только ушастая, что целиком ушла в молитву, её клинок, и каменные плиты пола рядом — пустые, и пусть такими они остаются. Хотя бы пока. Потому что, случись ей почуять угрозу или знак от носительницы печати, которая, верно, и находится под защитой — последует мгновенный, мигнуть не успеешь, удар снизу вверх, наискосок. Неодоспешенному человеку

сносит руку, плечо и голову разом. В Риме до сих помнят такие внезапные смерти при разговорах с императором Валентинианом Третьим, да и экзархи, которых назначают в Равенну восточные императоры со времён Юстиниана, тоже через одного резкие… от слова резать. Вот местный защитник обязательно сначала хоть немного, да подумает. Увы, всадница-телохранительница сейчас не при его особе.

Чего ждать от Флавии Немайн, примас пока не знает, да и не всё на свете совершается по воле человеческой, скорей уж наоборот. Вот подойдёшь ты просто поговорить, а она решит своим ужасным треугольным ухом муху отогнать. Если именно таков условленный сигнал, то тебе даже не доведётся услышать, как вылетит лезвие из ножен — Вивиана не носит казённые из тонкого железа, в каких мечи хранят в арсенале, и её спата не лязгает, вырываясь на волю, разве тихо шелестит, касаясь лишь дерева и кожи.

Вот потому подойдёт к всаднице брат-бретонец — не потому, что Луция Нератия обуяло малодушие, а единственно потому, что он один пристойно владеет местным языком, и сумеет на нём выразить нужную степень почтения, не роняя достоинства римской миссии. Всё, что нужно Луцию — возможность спокойно поговорить, без дев с мечами почти наголо, без народных толп, да и без вспыльчивого брата Марка с бретонским доброхотом — тоже. Можно — в храме, почти в любое время, но лучше, если она согласится разделить трапезу — вечерком, в «Голове Грифона», за отдельным столом, за которым издали присмотрят свидетели — обычно они нужны, чтобы сразу было ясно, кто кого ударил первым и была ли кровь, но на встрече мужчины и женщины ещё и свидетельствуют, что никакого разврата не было.

После таких «снов» Немайн было уж и не до псалмов: с остатками грёз она попрощалась простым «Отче наш». Бойко вскочила на ноги.

— Ника, значит, — пробормотала.

О толпах, орущих именно это слово, она помнила. Это, кажется, даже было в школьной программе, и она даже могла запомнить те уроки: византийцы с их греческим огнём и химиками-императрицами были ей интереснее даже китайцев. Заодно с детства запомнила, что византийцев-то никаких и не было, а были восточные римляне. Она даже представляла себя на месте императрицы Феодоры — уж она бы изобрела «греческий огонь» на полтора столетия раньше, чем это случилось в истории, и он послужил бы не сохранению жалкого обрубка некогда великой страны, а восстановлению Рима во всей его славе… Позже поняла — первоочередной заботой у неё стали бы совершенно непрофильные противочумные мероприятия.

Рядом стояла Вивиана, вся предвкушающая и какая-то отчаянная. И всё равно — аккуратная и исполнительная. Сначала пересказала разговор с одним из священников миссии, явно старалась передать слово в слово. Приглашение на переговоры, подчёркнуто миролюбивое — впрочем, Жрица знала из истории времена, когда совместная трапеза не то, что не стоила ничего — как раз и была основной угрозой… Да, исполненные печали образованные римляне времён падения империи это одно, и бойкие отравители времён кондотьеров и ландскнехтов — другое, но вторые, как ни крути, наследовали первым. Верней всего, от приора Луция не стоит ждать яда в кушаньях… а вот в словах — сколько угодно.

Вивиана стояла рядом — и, оставаясь на полторы головы выше, ухитрялась выглядеть маленькой девочкой, выспрашивающей о долгожданном подарке.

— Ну?

И уши у неё горят, да.

Немайн пожала плечами.

— Помолилась. Думать пока не начинала. И прямо сейчас не получится.

— Почему?

— Это ты мне должна объяснять, почему: у тебя глаза широко глядят, но бегущего к нам Ловарха, который Аврелий, бондарь и муж Морвел, вижу почему-то я. И то, что он держит в руках, здорово напоминает недостающие детали пожарных насосов… Только, почему-то, не латунные.