Чтение онлайн

Даже нынешний глава, бывало, сквозь зубы. но признавал: его коллегия, на деле, это, скорее, техниты — те, кто освоил навык, искусство, но не довёл его до уровня постижения. Так же как люди, что читают Писание: неграмотный видит закорючки, и едва научившийся разбирать слова ценит буквы священной книги и готов умереть за единственную — лишь бы была верно начертана. Образованный видит слова и предложения, и играет трактовками, как выдра камешками: вырывает из текста, перетасовывает, остроумничает, как юрист в суде — так, что можно поверить будто апостол или даже Спаситель имел в виду не то, что говорил или писал. Из-за таких весельчаков не продохнуть от ересей. Но и те, кто почитает буквы, и те, кто играет

словами, неправы. Истинно понимать Бога сами люди не могут — неважно, через верность буквам или попытки выжать из текста больше, чем написано.

— Мелки! — поднимал палец старый механик, и становился похож на бродячего проповедника, какие в эти времена почти перевелись, но изредка ещё встречаются на землях Британии. — Мелки мы, человеки, для такого понимания. Сверху должно придти, пролиться в эту чашу!

И тыкал пальцем в морщины на лбу.

Только если чаша мала, много в неё не наберёшь, даже если таинственное знание и рухнет на тебя водопадом. Потому настоящего механика готовить долго. Потому их почти нет, но Деметия — тогда ещё не Дивед! — некогда знала одного. Клотену о нём в детстве отец сказки рассказывал.

Не об одном из тех, кто умеет содержать и использовать механизмы, кто может воспроизвести известную машину по образцу. Так, по образцам, люди строят и дома, и города…

О том, кто мог отвести от народа или войска беду, изобретя машину совершенно новую, невиданную. Или — возвести совершенно новый, невиданный город. Или храм.

О местной коллегии, тех, кого тренировали при легионе, Ноуи отзывался так: 'Они подобны колесницам: умеют ходить только по дороге и сразу застревают, стоит вывернуть в поля. Они подмастерья, которых называют мастерами, потому что настоящие слишком редки — ведь кто согласится, чтобы его дом строил недоучка? Беда в том, что других нам взять негде. Давно, как бы не при Константине Великом, губернатор нашей провинции обнаружил, что в шахтах близ Луэнцина более не добывают золото, хотя жила не иссякла. Был ли губернатор честен, или был он вор, заботился о казне провинции или о собственной — это его обеспокоило, и он поспешил узнать, что случилось. Оказалось, что в золотые шахты сквозь землю просачивается вода, и её до времени убирали хитрые машины — водоотливные колёса. Они продолжали работать и дальше, но силы им хватало только до некоей глубины — дальше побеждал подземный поток, и люди уже не могли дробить заступами жилы полупрозрачного камня, среди которого встречались золотые крупинки.

Губернатор велел пробить новые шахты недалеко от старых, надеясь, что в них найдётся достаточно золота, чтобы оправдать труды, и хотя бы кормить горняков и их семьи. Ему совершенно не нужны были отчаявшиеся, голодные, храбрые люди. Трусы-то под землю не лезут, страшно.

Когда мастера легиона — те самые, которые могут содержать машину и даже собрать её подобие, люди дотошные и трудолюбивые, подобрали места для новых работ, оказалось, что там уже копали — задолго до прихода римлян деметы добывали золото, выкапывая глубокие ямы, из которых и работали сразу во все стороны — без креплений, без лебёдок, без нормальных ламп. Мои мастера мне говорят, что у древних получалось что-то вроде внутренности пузатого кувшина — округлое, тёмное, готовое обрушиться нутро — и узенькое горлышко, через которое куски породы поднимали в корзинах наверх. Они даже не добрались до подземного потока — из закопушек их прогонял страх обвала, а нет — так обвал действительно происходил. Мои горняки достали из засыпанных ям немало костей…

Разумеется, они догадались, что можно расти вширь. Это просто, это умеют даже варвары — всё те же дома, та же одежда, та же деревянная соха, те же копья и тесаки. Так растёт лишайник на береговых скалах. Народы Британии тоже утратили способность расти

вверх — без конца, без предела. Мы стелющийся вереск, а не деревья. Но если уйдут те, кто умеет обращаться с машинами, ковать железные плуги или поддерживать землю, чтобы она продолжала дарить урожаи — мы уменьшимся. Станем полевой травой, мхом с торфяника, а то и таким же лишайником, как германцы, разве другого цвета. Ты же видел: на белом известняке растёт зелёный, а белый, как плесень — на розовом песчанике.

Может быть, саксы когда-нибудь выучат сноровку-другую. От нас они не берут ничего, но могут научиться от франков или римской церкви. Тогда уже они станут мхом, травой, вереском, но не деревьями.

Главное, чему римляне, умные варвары, ловко перенимавшие сноровки более высоких народов, научились у греков — тому, как можно самим расти вверх. Стать деревьями.

Это трудно, и это получается не у всех. Прежние деметы так не умели. Сотни лет они пробивали новые стволы шахт, довольствуясь всё более и более бедной рудой, всё более и более редкими золотыми пылинками. Скорее всего, именно поэтому наш народ не стал ссориться с римлянами и отдал им бесполезный кусок земли, добыча с которого не позволяла прокормиться — в обмен на мир и союз.

История повторилась, но римляне, знавшие правильную крепь, добрались до воды. Отличие тогдашних римлян от деметов в том, что у них был выбор — копать вширь, пока и бедная руда не кончится, или отписать императору о случившейся беде и просить прислать того, кто может помочь.

Истинного механика.

Тогда наши земли и увидели его, Секста Юлия Фронтина. Был он, разумеется, сенатор, консуляр и легат, он совершил многое, и его привычно помнят за мудрое правление, за то, что примучил буйных соседей и построил легионные лагери и форты — очень похожие на обычные, только из этих почему-то выросли города…

А ещё он обиходил старые и создал новые акведуки в Риме, а здесь — создал машины, которые убрали воду из шахт.

Не запустил сломавшиеся. Не умножил те, что были. Не скопировал машины соседей.

Он создал то, чего раньше вообще не бывало — и люди, конечно, забыли именно этот его подвиг, потому что он им был непонятен. То ли дело разбить силуров!

Римляне тоже ценили Фронтина прежде всего как хорошего правителя и полководца. В этом была одна из главных бед Рима. Механиков очень трудно учить — потому, что учить нужно многому. Я даже не помню весь список! Потому не получается передавать знания от мастера к ученику, как в более простых искусствах. А ещё учить придётся многих, а выучатся немногие, и это могут оказаться совсем не дети значимых людей. Может быть, в поколении учеников окажется один истинный механик — сын банщика.

Я слышал и о таком, он вошёл в сенат Константинополя.

Сенаторские рода старого Рима гонят таких палками! И, пока они грезят о былом величии, акведуки Рима лежат в руинах — у них не осталось не только творцов, но и тех, кто мог бы починить созданное другими.

Потому что только механик — человек, подобный Сексту Юлию Фронтину — мог открыть им дорогу вглубь. Мог научить расти ввысь. Стать из лишайника мхом, изо мха — былинкой, из былинки кустом, из лозы — деревом. И, может быть, когда-нибудь дорасти до неба.'

Теперь Клотен начал понимать, кого занесло в Моридун — лет так через триста от последнего запроса в метрополию. Шахтеры Луэнцина со временем снова докопались до воды, и с тех пор не добывают золота, а городок живёт тем, что выдаёт не очень богатую железную руду, которая, если верить оружейникам, ещё и не для всего годится.

Удар. И тьма. И чей-то взгляд,

И вой сирены.