Чтение онлайн

– Не так смотрел, Алексей, - усмехался старик.
– Ладно уж, не дело это, но скажу... Наркотик добавляют в чаек. А больше всего - в рафинад. И в еду тоже. Ты вот в лабораториях был, каких там зверюшек режут?

– Да больше лягушек всяких, - морщился Леха брезгливо.

– То-то же!
– архивариус важно поднимал скрюченный палец, махал им перед Лехиным носом.
– А в лягушках, к твоему сведению, всякое разное содержится. В том числе и галлюциногены. Понял?

– Так что ж это? Мы тут что, лягушек едим?
– Леха ахнул, почувствовал, как съеденный недавно завтрак подкатил

к горлу. Во рту появился мерзкий, кисловатый привкус.

– Кабы только лягушек, так не беда...
– вздыхал Сергей Александрович, и брови его опускались печально.
– Вон французы всю жизнь лягушачьи лапки едят, деликатесом почитают.

– Так что ж? Русский организм французского хуже?
– смеялся Леха. Хорошее настроение вмиг вернулось к нему, и рассказы архивариуса представились всего лишь страшными сказками, которыми старик решил его напугать по одной ему ведомой причине. Может, лояльность проверял таким образом, кто знает.

– Организм не хуже, - хмурился Сергей Александрович.
– Лягушки другие, Алексей. Слизь у них какая-то... Я, в общем, сам не особо разбираюсь, не биолог все же. Но одно твердо знаю - ежели хочу мир видеть таким, каким он в самом деле есть, то не должен я чай тут пить. А уж с рафинадом - тем более.

– Что ж пить тогда?
– Леха вновь помрачнел, страх вполз внутрь, свернулся склизким, холодным червем.
– Другого-то и нет ничего. Компот, что в столовой, тоже с рафинадом.

– А вот пойдем...

Повел архивариус Леху в санузел, кивнул на высоко задранный сливной бачок, влез на унитаз бодро, пошаркав для надежности подошвами по белому, фаянсовому краю. Да и зачерпнул водички из бачка, протянул Лехе стакан. Тот сморщился, отвел руку старика в сторону.

– Что вы, право, Сергей Александрович!
– решил, что у старика маразм по случаю возраста начинается. Это ж додуматься надо - такую воду пить!

– Зря ты, Алексей, морду кривишь, - засмеялся архивариус.
– С моими мозгами все в порядке. А перестанешь ты совсем чаек пить - и с твоими тоже норма будет. Водичка-то в бачке - чистенькая до кристальности. Лучше и не придумать.

– Из бачка сортирного... Тьфу!
– сплюнул Леха.
– Да я лучше подохну!

– Ведь и подохнешь!
– сказал сердито старик.
– Думай же головой, Алексей!

Леха долго сомневался, мучился, но все же решил попробовать. В квартирке у себя тоже начал воду в бачке унитазном набирать. Манипулятор, что чай подавал, только скрипел сердито, будто ржавый.

– А ты на меня не скрипи!
– покрикивал Леха, все больше и больше мрачнея. В унитазной воде словно вирус депрессивный находился. Чем дольше ее Леха пил, тем меньше нравился ему подземный город, не восхищали уже и гениальности ученые, без восторга смотрел в экран дальновизора, кривился злобно, слушая "Интернационал".
– Хоть бы "Лебединое озеро" показали, что ли...
– тосковал Леха, и все чаще вспоминался ему подвальчик, думалось о Маруське, и вечный синяк под ее глазом представлялся чуть ли не эталоном женской красоты.

Глава пятая. Рио-Рита

– Поздравляю!
– радостно сказал сухощавый доктор, поправляя старомодные круглые очки в толстой оправе.
–

Вы, Алексей Валерьевич, просто чудо, как здоровы. И годны по всем статьям.

– Это куда я годен?
– подозрительно покосился Леха, застегивая гимнастерку.

Но доктор будто и не услышал вопроса, собрал быстренько папки, заталкивая в них торопливо листы, еще раз кивнул Лехе и вышел. Стена, закрываясь, сухо чавкнула.

– Вот, блин, хоть бы слово кто сказал!
– рассердился Леха.

Жизнь Сталинградская в последнее время стала для него утомительной. Единственным развлечением были походы в столовую, но и там поговорить решительно не с кем. Люди сидели над тарелками молча, сосредоточенно поглощая почти безвкусную массу. Вездесущие плакаты призывали оставить пустую болтовню, сосредоточиться на деле. Вот они и сосредотачивались. Лехе же требовалось нечто большее для счастья, чем коммунистический идеал. Он заходил к архивариусу, жаловался, но старик только хмыкал. Во взгляде его появилось сочувствие. А тут еще ни с того ни с сего подземные коридоры заполнились патрулями. Здоровяки с синими петлицами вышагивали попарно, пронзительными взглядами провожая редких прохожих. Леха пробовал заговорить с ними, узнать - что ж это за странности такие, может, немцев ожидают, но наткнулся на железобетонное: "Не положено!". По дальновидению упрямо крутили речи Сталина, и в столовой люди даже забывали о еде, глядя на небольшие экранчики остановившимися, экстатическими глазами. Леха вздрагивал от отвращения и отодвигал стакан с чаем в сторону.

– Что происходит?
– спрашивал у архивариуса.

Сергей Александрович, вздрагивая и опасливо моргая полуслепыми, бледными глазами, отвечал:

– Сталин помирает, очередной Иосиф Виссарионович, - и заливался сухим, дробным смехом, будто радовался старик, что вот, кто-то умирает, а он еще живет, и жить будет.

– Жалость-то какая...
– всплеснул руками Леха. Ему и в самом деле стало горько и обидно. Только-только устроилась жизнь, только почувствовал какую-то уверенность, и вот - все вновь изменяется. Нет стабильности, даже под землей нет.

– Для тебя - особая жалость, - архивариус засуетился вдруг, вытащил невесть откуда старенький, облезлый и исцарапанный до невозможности граммофон, достал маленькую пластинку, агатово блеснувшую в слишком ярком, электрическом свете.
– Музыку сейчас слушать будем, - заявил, отметая разом все Лехины вопросы и недоумения.

Мягко зазвучала "Рио-Рита", и Леха даже начал пристукивать ногою в такт. Носки мягких сапожек его морщились, галифе вздувалось пузырями.

– Всяко лучше "Интернационала"!
– воскликнул Леха, подпевая похрипывающей пластинке.

– Для тебя - так точно, - архивариус подпер щеку ладонью, задумался.
– Знаешь, Алексей, вот эту музыку жена моя, покойница, очень любила. Чуть настроение становилось у нее грустное, сразу просила: "Сережа, "Рио-Риту""... Уж не знаю, чем ей так нравилось, да и я привык. Тем более, тут другого и нет ничего. А "Интернационал" - прав ты, - на зубах уже навяз.

– Что ж вы под землю отправились?
– удивился Леха.
– Зачем вам нужен был этот Сталинград? Ни детей теперь, ничего...