Гематофаги
Шрифт:
– Бекс. Бекс с Броатоа.
Она усмехается.
– Так заметно?
Я отправляю в рот полную ложку лапши и, только проглотив ее, отвечаю.
– Можно и так сказать, - я смотрю на пустой стол перед ней.
– Знаешь, не очень-то похоже на обеденный перерыв, если ты не собираешься ничего есть.
Бекс смотрит на меня так, будто у меня вырос рог на лбу.
– Самой себя обслуживать? В моей столовой? И не надейся.
Как бы подтверждая ее слова, одна из поварих в белом выходит из кухни и ставит перед ней поднос. Все на подносе обычное - те же столовые приборы, та же кружка, все как у всех, - за исключением того, что тарелка накрыта
– Дневное специальное, Бекс.
– Спасибо, Энди, - отвечает она, засовывая салфетку за воротник.
Бекс поднимает крышку с тарелки, и от все еще горячей еды поднимается пар. Я смотрю с изумлением, когда пар рассеивается. Заниб может уплетать еду так, будто завтра не наступит, но ей подают обычную столовскую еду. Мне не достается ничего особенного, и я ничего такого не ожидаю. Но здесь, перед новоиспеченной начальницей кухни, лежит изысканное блюдо.
Мясо - крошечный, изящный филейчик. Картофель - нежный, тушеный, а капли голландского соуса на артишоках выглядят почти поэтично. Бекс режет мясо так, будто преподает урок этикета комнате, полной мелких буржуа. Она пробует первый кусочек и одобрительно кивает, как будто говорить "идеально" совершенно не обязательно. Она отпивает из своей металлической кружки так, будто смакует дорогое вино - черт, может, так и есть, - и вдруг замечает, что я на нее смотрю. Я, наверное, краснею, как толстый ребенок, пойманный с рукой в банке с печеньем.
– Что? Удивлена, что броатоанцы умеют есть вилкой и ножом?
Я качаю головой и чуть не выдыхаю колу через нос.
– Нет. Прости. Я не...
– А, - понимает она, растягивая этот звук на несколько секунд, - ты думала, мы не способны приготовить нормальную еду. Что мы просто обезьяны, которые не отличают киви от киноа.
Я насмешливо смотрю на нее поверх кружки.
– Ты вкладываешь мне в рот слова быстрее, чем я успеваю моргнуть. Я ничего подобного не говорила.
Она оценивающе смотрит на меня.
– Да, наверное, не говорила. Прости, Амброзиак. Меня достают и так, и этак. Нелегко кормить целый корабль тощих телок. Но я это делаю. И вовремя. И в рамках бюджета. И с персоналом, которого гребаный кот наплакал. А теперь нас стало еще на одну меньше.
Она замолкает, будто не до конца обдумала то, что сказала.
– Мне жаль, Бекс. Ты хорошо знала Лайлу?
– Лайла, - повторяет она, ее мысли где-то за миллион световых лет отсюда. Во второй раз она повторяет уже осознаннее.
– Лайла. Да, я знала ее довольно хорошо. Полдюжины рейсов на этой посудине, мы с ней. Знаешь, я не собиралась идти в этот раз. Серьезно. Мне бы не помешал отдых на Илофте. Никогда не помешает побыть подальше от корабля хоть пять минут, понимаешь? Я точно не планировала запрыгивать на следующий сверхсветовой катафалк.
Бекс выглядит так, будто мысли ее где-то далеко.
– Что заставило тебя передумать?
Она пристально смотрит на меня.
– Лайла. Она умоляла меня. Пришел этот странный экстренный приказ. Я так понимаю, тебя тоже зацепило. Большие бонусы и сверхурочные?
– Бонус, да.
Она потягивается, как кошка, которая слишком долго спала, но хочет поспать еще чуть-чуть.
– Да, вот так. Госпожа Суровость пообещала даже нам, ничтожным чистильщикам картошки, бонусы и оплату сверхурочных. Нас было мало, но нам бы заплатили, понимаешь? Но даже так я бы не сунулась в космос еще как минимум полгода, если бы Лайла не умоляла меня. А теперь я
– Мне жаль твою подругу. Я не знала ее, но...
– Ну, и не хрен мне тогда пыль в глаза пускать. Я знаю, из какого металла была сделана ее задница. Она стоила больше, чем вся эта чертова куча руководителей. Совет директоров, инвесторы, сама госпожа Директор-такая-вся-из-себя-Королева - все они. Я бы обменяла их всех до одной, чтобы вернуть Лайлу.
– Вы были...
– я замолкаю. Я перенимаю ее манеру речи. Это бессознательно, но я не хочу, чтобы она думала, что я насмехаюсь. Броатоанцы всегда так на меня действуют. Я встречалась с одной, когда училась. Ее язык был божественен, и не только из-за этого сексуального акцента. Я начинаю заново.
– Вы были любовницами?
Бекс качает головой.
– Нет. У меня есть девушка в порту. Не на Илофте. Дома. Понятия не имею, верна ли она мне. Я на ее месте вряд ли была бы себе верна. Так что - как знать?
Она пожимает плечами - ей, мол, плевать... черт, я уже и думать начинаю в ее стиле. Может, ей и правда все равно.
– Это ни уму, ни сердцу. Лайла была просто хорошим человеком. Обидно. Один раз слишком глубоко сунула голову в пасть льву.
– Рисковая?
– Нет. Не особенно. Лайла была, скорее, консервативной. Строгой. Это сама работа - быть здесь, в космосе. Бороздить бескрайние просторы. Что бы ты ни делала, как бы безопасно ни чувствовала себя - хоть картошку чисти, Амброзиак, - каждый раз, когда ты ступаешь на корабль, ты засовываешь голову в пасть спящему льву и дергаешь его за хвост. Если он не сомкнет челюсти - это просто удача.
Она отодвигает тарелку, не доев даже крошечную порцию, которую приготовили специально для нее. Я пытаюсь сказать что-то вроде "приятно было поболтать, Бекс", но не могу себя заставить.
9
Я лежу на своей койке уже час - не сплю, просто смотрю в днище койки Заниб. Она храпит как свинья, ее рука свисает прямо у меня перед лицом, но ни то, ни другое не мешает мне спать. Меня гложет осознание того, что случилось. Осознание того, что я могла умереть. Я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез.
Бекс говорила, что каждый раз, выходя в космос, она сует голову в пасть льву. Это мой первый раз, не считая того почти забытого, даже не считающегося за настоящий перелета с родителями с Горизанта на Илофт, когда мне было восемь.
В восемь лет не ты решаешь, что и как. Вселенная не охотится за тобой. Родители - это буфер между тобой и всеми космическими лучами, безкожими, проблемами со снабжением и кто знает чем еще. Я не совала голову в пасть льву в восемь лет. Это сделали мои родители. Если бы я тогда умерла, это было бы на их совести, а не на моей. Никто бы не сказал: "О, этот ребенок должен был сделать выбор получше". Сказали бы: "Какие ужасные-ужасные родители".
Я поворачиваясь спиной к свисающим пальцам Заниб и носом практически к переборке. У меня нет детей. Никогда не хотела. Никогда не планировала. Быть матерью - значит броситься на гранату ответственности за своего ребенка. Неудивительно, что городские легенды полны историй о матерях, которые при кораблекрушении спасают своих детей вместо себя или находят в себе невероятные силы, чтобы поднять упавший горнорудный комбайн со своего ребенка, и все в таком духе. Кто хочет остаться в памяти как мать, которая не смогла позаботиться о своем ребенке? Это судьба хуже собственной смерти.
Политэкономия индустриализма - связь экономической модели и научной картины мира
Научно-образовательная:
история
рейтинг книги