Чтение онлайн

— Ну, огонь моих чресел? Не можешь без меня, да?

Коленом надавил на ноги, одной ручищей стиснул оба запястья, другой сдвинул с головы платок, дернул то, что осталось от сережки.

— О! Арзран и эту раскрошил!

Раздернул завязки на безрукавке, раскрыл ее, стянул платье с правого плеча.

— Ты ранена, что ли? Как тебя угораздило? Все шишки собираешь.

Провел рукой вдоль бока, сжал бедро. Горячая быстрая пульсация крови в пальцах чувствуется даже через грубую ткань юбки и штанов. У Уирки сердце колотится и в горле, и в животе — словно вся она насажена на это сердце. Ф-фу-у…

— Ну, покричи. Нас должно быть

слышно.

Лицо Растуса. Сосредоточенное, торжественное, молящее. Как у жреца. Как у мужчины, который приближается к пику удовольствия, стремится вырвать свое, и пусть хоть мир рухнет.

У Уирки из какого-то потаенного источника выплеснулся во всё тело летучий огонь. Она напряглась каждым мускулом, забилась, зарычала. Светлое Солнце, только не это, не это, не это!.. Светлое солнце, помоги! Мама!

Растус сопнул недовольно:

— Уирка! Не трепыхайся так. А то я тебя и правда выярю. Просто покричи.

Пальцы больно впиваются в бедро. И морда эта Растусова, застывшая с выражением почти нежной мечтательности…

Уирка буквально издыхала от ужаса. Сейчас ее затянут туда, где даже безумие не выход. Да как кричать-то, дурень? Ты ж меня всю сдавил!

— Растус предатель!

Собрала все силы — получился придушенный писк. Снаружи, наверное, и не услышали. Зато Растуса проняло. Его словно разбудили — крупно вздрогнул, и взгляд изменился, стал обыденно недовольным. Растус ткнул Уирку кулаком в бок, встряхнул заломленные руки.

— Да ты рехнулась! Перестань метаться. На меня смотри! Вот так, да. И слушай. Арзрана видела? Мелкую тварь, которая мне угрожала? Знаешь, кто это? Дохлый колдун, но возомнил себя богом. Я в его власти. Если он пожелает, я умру прямо сейчас, на тебе. — Он хохотнул. Скинул с головы Уирки размотавшийся платок, запустил пальцы в волосы: — Демоненок. Вакханка. Ну, что так смотришь? Я тебе вот что скажу. Ты, может, далеко пойдешь, если не пристукнут. Но только шпионка из тебя никакая. Шпионка не должна вот эдак трястись. Слышал о Плинии Луккийской? Она кого угодно могла развести на разговоры своим телом. Вот тебе пример. Это же основа твоего дела, Уирка! И не кривись. Шпионка должен сводить с ума, а не спрыгивать с него сама.

Уирка изо всех сил пыталась собраться с мыслями. Растус-то прав. Страх страхом, а послушать всегда полезно. Но легендарным Луккийским Оборотнем Уирке никогда не быть. Говорят, этот Плиний-Плиния каждые полгода полностью меняет внешность и пол и уже потерял счет метаморфозам. Еще говорят, что жрецы полностью лишили его человеческих чувств, зато он может их в совершенстве копировать. Уирка сталкивалась с Плинием и хорошо представляла себе, о чем толкует Растус. Да, честь настоящего шпиона в том, чтобы поступиться честью, совестью и собственными чувствами ради дела. У нее для этого кишка тонка. Но Растус что-то говорил про Арзрана? Вот на этом и надо сосредоточиться. Что он там несет?

— …Арзран не просто слышит мои разговоры — он мысли может читать. Но он не суется ко мне, когда я с бабами. Брезгует. Пьяные игрища ему не нра-а-авятся. Надеюсь, и теперь не сунется. Ты думаешь, что кого-нибудь обманула? Тебя все узнали, кому надо. Арзран — его зовут Арзран, запомни! — считает, что мне сладко отодрать тебя на пару с моим нексумом. Да что ты так пялишься? Не понимаешь? Не понима-а-аешь! Конечно, где тебе! Ты не представляешь, что такое этот кор нексум. Он по мне груженой телегой прокатился. Эх, Уирка! У меня были такие последние

годы — врагу не пожелаю! Если бы я знал, с чем играю… Связь сердец! Побратимство! Так и есть: связь во всем. Я пялю бабу, а твой дядя в этом участвует. Понимаешь? Мы вдвоем будем тебя иметь, захочет твой дядя или нет!

Голос у Растуса совсем охрип, он задышал тяжело, неровно. Дрожащая жесткая ладонь смяла Уирке рот.

— Дрянь мокрогубая, — простонал Растус. — На кол бы тебя… и смотреть. Вот чего мне хочется, да-а-а… Этой твари не понять. Ничего он про меня не знает, дур-р-ра-а-ак. Ничего. Хоть и считает себя богом. Но зато сейчас мы можем говорить. И нас, может быть, даже не разорвут на части. Потому что Арзран меня не знает, да-а… Так вот: слушай. Прямо сейчас дуй к своему дяде. Скажешь ему: я ошибся. Я не хочу, чтобы вот эта мерзость насосалась здесь человеческой крови и лезла со мной в империю. Сам я с ней не справлюсь. Сейчас, получив воинов Сверри, она… Он, Арзран — станет еще сильнее. Скажи Ансельму — пусть уходит, прячется. Не надо сражаться с тем, что сегодня выйдет из усадьбы. Не справится он, даже вместе с лагманом. Погибнет. А надо не погибать, а как-то подлезть к этому Арзрану с Убийцей богов и пырнуть его. Чтобы вся сила из него вышла. У этого Арзрана и тело до недавнего времени было — одна видимость. А теперь есть. Да, он может тело изменять, собирать и разбрасывать, как горсть листьев — но это тело, плоть. Его можно пронзить черным кинжалом, можно высосать силу. Наверное. Наверняка.

Уирка изо всех сил пыталась уследить за причудливыми извивами Растусовых речей.

— А если нет? — спросила она, когда Растус убрал руку.

— А если нет? Ну, значит, я ошибся. И нас всех ничего не спасет. Этот Арзран вынуждает меня предать союзников. Ты скажи Ансельму, пусть знает. Пусть все знают: я не хотел убивать Сверри и его людей. Тем более так. У меня не было выбора. Ты видела. Ты видела Арзрана. Скажи всем — Растус не виноват.

«Да, не виноват, — думала Уирка. — Ты уже не фигура. Спившийся, всё потерявший дурень. А ведь если поставить вас обоих с дядей рядом с вами прежними, до разрыва — совсем же другие люди. Один заледенел, другой огнем горит».

Она теперь яснее видела, как изменился дядя. С постепенными, медленными изменениями того, кто всегда на глазах, свыкаешься, их не замечаешь. А теперь Уирка как оглянулась на свое детство, на две фигуры оттуда. Тогда они оба казались богами… Бедный Растус! Своими руками себя же и уничтожить!

Светлое Солнце, а как изменит нексумная связь ее, Уирку, и Флавия? На кого они будут похожи через несколько лет?

Уирка скрутила этой мысли голову и выбросила вон. Сейчас не до этого. Да и вообще — смысл о таком думать?

— Где черный кинжал, Растус? — спросила она. — Хочешь помощи — отдай его.

— Отдать кинжал? Тебе? Да знаешь ли, я бы так и сделал, будь он у меня. — Растус гладил ее по волосам, всматривался в лицо — почти нежно. При этом запястья сжимал с судорожным усилием, пожалуй, даже лишним, и на ноги продолжал давить так, словно хотел их сломать. Уирка решила не обращать внимания — пусть куражится. Растус пугал ее до обморока, но она чувствовала, что как только показывает этот страх, Растус отзывается на него — и как-то слишком бурно. В другом положении Уирка попробовала бы заставить противника потерять голову. Но сейчас она должна помочь Растусу сохранить остатки самоконтроля. В этом они — здесь и сейчас — союзники.