Дети Солнца
Шрифт:
— Да, нужны. Ты нужен мне, Сверри. Но мне кажется, что после победы ты доверяешь мне меньше, чем раньше.
— Для меня все это просто внове, — ответил Сверри, снова закрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. — Колдовство. Обман. Призрак войска на дорогах, туман. Взгляд, смертоносный, как стрела. За победу спасибо. И всё же сегодня ночью на страже усадьбы будут стоять мои люди.
— Вот как? Только твои? Предлагаешь полностью довериться вам? — спросил Растус. — Ну что ж, кому-то нужно проявить благоразумие, и пусть это буду я. — И он
— Вот даже твое согласие подозрительно, — сказал Сверри и поджал губы.
Колдун повернулся к нему, что-то зашептал на ухо. Сверри слушал — и лицо его менялось. Успокаивалось, разглаживалось. Он улыбнулся Растусу — неловко, почти смущенно.
— Ну, хорошо. Возможно, я и правда не умею себя вести.
Растус широко ухмыльнулся, ухватил кувшин с медом и наполнил кружку Сверри. И Сверри под взглядом колдуна выпил залпом, так, словно ничего не пил целый день. Утер губы — и распорядился:
— Пусть моим людям тоже несут мед. Но немного! По кружке на каждого.
Разбойники откликнулись одобрительным ропотом — им тоже хотелось отведать прославленные меды лагмана.
Растус с каждой новой кружкой распалялся всё больше. Как камень в очаге. Горячими стали его огромные руки, бок, бедро. Горячим, воспаленным был взгляд, которым он одаривал Уирку. Горячее дыхание обдавало пивными парами — от одного этого можно было захмелеть. Объятия его становились всё тяжелее, ласковее. Растус пришел в игривое настроение.
— Не, ну какая у меня девочка — огонь! — сказал он наконец громко, с пьяным вызовом. Колдун перевел на него белые глаза, крякнул с неодобрением. Толстяк рядом со Сверри со значением погладил ус. Глаза его замаслились. Сверри смотрел на стол перед собой и покусывал уголки губ — похоже, ему было смешно.
«Сейчас», — сказала себе Уирка.
— Ты Сверри, да? — спросила она громко. И когда Сверри поднял на нее глаза, выпалила: — Растус тебя предал. С лагманом он не…
Растус не дал договорить. Сжал горло ручищей — так сильно, что Уирка услышала, как там что-то хрустнуло. И толкнул назад, затылком о деревянную спинку кресла. «Все, не успела!» — подумала Уирка. Она ждала еще одного, последнего, удара, но Растус вдруг наклонился, сгреб ее лицо в горсть, зажимая рот, и прикусил губами ухо через платок.
Когда он прервал этот странный поцелуй, Уирка снова увидела Сверри. Того словно подменили: сидит, как кол проглотил, глаза стеклянные, колдун держит его за руку, вцепился ему в лицо своими белыми глазами и что-то шепчет.
Толстяк наблюдал за ними с недоверием. Всё масло из взгляда вытопилось, он побелел и как будто даже спал с лица.
— Что ты такое говоришь? — спросил он у Уирки. — Повтори.
Но Сверри бросил толстяку коротко и зло:
— Не лезь не в свое дело, бестолочь.
А потом потянулся к кувшину и снова наполнил свою кружку.
Толстяк даже рот раскрыл. Уирка его жалела, но сделать ничего не могла: Растус по-прежнему зажимал ей рот.
— Но, господин…
— Девка
Толстяк из белого моментально стал багровым.
— Я считаю, что ты слишком строг к своим людям, Сверри, — сказал Растус. — Они заслужили отдых. Мы все его заслужили. Девочка, понятно, просто дура, но, думаю, мы с ней поладим, — тут он слегка встряхнул Уирку.
— В доме достаточно места для отдыха, — ответил Сверри. — Ты можешь занять хозяйскую спальню.
Слова он выговаривал странно — монотонно, без выражения. И смотрел застывшим взглядом куда-то сквозь Растуса.
— Ну нет! — рассмеялся Растус. — У меня свои обычаи, и здесь уже я вам не доверяю. Только заснешь — а девка уже вылезла из покоя, и ее пялит кто попало! Сейчас достаточно тепло, чтобы нам с ней не замерзнуть где-нибудь на риге или сеновале. Доброй ночи, Сверри.
Он встал, поднял Уирку на руки — без малейшего напряжения, как ребенка — и понес к выходу.
Глава 31
Солнце село. Ясное зеленоватое небо опрокинулось над усадьбой. Уирка сердилась на это небо: так светло, что и не спрячешься. Непременно увидят.
Растус подозвал воинов, карауливших у ворот, и обратился к ним на языке империи:
— Идите к Арзрану. Этой ночью вы подчиняетесь ему. Скажите, что я велел сменить воинов Сверри на стене. Если что, я там, в сарае.
Он развернулся, указывая Уиркой на ряд построек у стены, справа от коровника.
Пока Уирку волокли через двор, она обдумывала, как быть. В сапоге нож. Можно ранить. Легко, чтобы отвлечь. И бежать. Забиться куда-нибудь — ее, конечно, найдут и прикончат, но не так. Или всё-таки убить? Воткнуть нож в глазницу, перерезать горло. И всё кончится. А дядя погибнет. Или сойдет с ума, как Флавий. Что делать? Рука не дрогнет, ударит куда надо. Только вот куда надо-то?
Так, рядом с последним сараем, в ограждающей усадьбу стене дверь — черный выход. Заперта на засов. А дверь сарая приоткрыта — должно быть, сюда заглядывали, не нашли ничего интересного и оставили все нараспашку. Туда-то Растус Уирку и притащил.
Здесь хранилось сено, порядком выбранное за зиму. У задней стены оно громоздилось под потолок, но на середине сарая, плотно утрамбованное, лежало по пояс человеку. Постель жесткая и холодная, зато просторная. Растус толкнул туда Уирку и навалился сверху. Вдавил всем телом в травяную труху, завел руки за голову.
Вот тогда Уирка поверила, что не дадут ей ударить — ни врага, ни себя. Растус знает о ней всё, чует мысли, предугадывает движения.
Нет, не может быть! Не бывает такой власти. Ага! А колдун? А плюгавый? Откуда знать, что может Растус? Человек ли он теперь?
От жаркого тела Растуса согревается холодное сено. Сейчас задымится. В вечернем свете, льющемся через раскрытую дверь, лицо Растуса кажется маской. Растус широко скалится. Крупные крепкие зубы совсем близко. И смрад из пасти.