Дети Солнца
Шрифт:
Ей не ответили. Она приняла это как разрешение присоединиться и больше не разговаривала.
Их впустили и сразу же закрыли дверь на засов. Воины отправились к воротам, держась за стены построенных вдоль стены сараев, чтобы не заблудиться в тумане. А Уирка пробралась к дому и наощупь нашла восточный вход.
В общей зале было пусто. Старик-слуга крался вдоль скамей, тряся головой. Скользнул по Уирке тусклым равнодушным взглядом и тут же отвел глаза.
Уирка взяла факел и прошла в чулан рядом с людской, где хранилось ношеное тряпье. Она вставила факел в гнездо и, покопавшись, добыла себе подходящее платье —
Спрятаться и ждать. Можно прямо здесь. Доспех, одежду и пояс с мечом она схоронит: завернет в истрепанный женский плащ и спрячет снаружи, между стеной дома и поленницей у западного входа. Там щель как раз такая как надо. Сейчас на ней только безрукавка из стальных пластин поверх плотной куртки и круглый гладкий шлем. Где-то в оружейной лагмана, под замком, лежат закутанные в промасленный холст остальные части доспеха — легкого, прочного, сделанного специально для Уирки одним из лучших оружейников империи. Там они и останутся. А Уирка будет ждать, пока погибнут защитники усадьбы и враги займут дом.
Наставник, которого Ансельм нанял племянницам для изучения языков и обычаев северных варварских народов, говорил, что варвары больше всего ценят сильных умелых воинов и в случае опасности жертвуют в первую очередь стариками, женщинами и детьми. Уирка еще в Ольми убедилась, что это не так. И вот сейчас воины держали оборону, чтобы дать родичам уйти как можно дальше.
Они умирают, а она здесь…
Боги! Если бы еще было не так слышно! Звуки врываются через крохотное окошко-продых. Сухой и глухой стук мечей о щиты. Треск прорубаемой древесины. Высокий тревожный звон лопнувшей стали. Крики. Надрывные, отчаянные, бесстыдно-жалобные. Чей-то злой голос взывает к богам и кроет их на все корки. А вот клич либертинов. Не тот, что выкрикивали в битвах с легионами империи, не призывы к Солнцу. Сейчас кричали «Фальза!», вспоминая первое имя Растуса, и просто «Харра-а-а!»
Бьются уже в воротах. За воротами.
Уирка заметалась по чулану, натыкаясь на сундуки. Надо помочь. Надо хоть что-то сделать. Она хорошо держит меч и в левой руке. А когда усадьбу возьмут, еще будет время переодеться… Может быть. Наконец всё решив, она выскочила из чулана в зал — как из парилки в поле. Дрова в очагах прогорели, и сумрачный зал казался присыпанным пеплом. Две-три пары глаз уставились на Уирку — безнадежно-равнодушно. Несколько человек на лавках у стены неподвижно сидели, глядя на главный вход и напряженно вслушиваясь. Между опорных столбов шатнулась согнутая фигура. Живые покинули усадьбу, остались только тени.
«Что я делаю?» — подумала Уирка. Ее убьют или схватят, и добывать сведения об Арзране придется кому-то другому. Трудясь и рискуя, выполнять работу, которую она бросила, потому что приспичило помахать мечом. Кого она собралась защищать с одной рукой?
Но шум за стеной не давал думать, кружил голову, пьянил, звал к себе. Звуки просачивались в дом сквозь окошки-отдушины, сквозь дымовые отверстия над очагами. Они казались ближе, громче, чем из чулана.
Уирка кинулась обратно, хлопнула дверью так, что пламя факела заметалось, и по стенам заплясали тени от сундуков, а развешенные на крюках плащи и накидки ожили, зашевелились.
Она села на сундук, схватилась за его окованные железом края так, словно этот сундук летел по воздуху на огромной высоте. Правой рукой получалось лишь чуть-чуть прихватить, и от этого «чуть-чуть» боль прошла по всей руке и вспыхнула в поврежденном плече. Но она только сильнее сжала пальцы. Железо холодило ладони, потом согрелось, а потом Уирка перестала его чувствовать, к боли же притерпелась и находила ее почти приятной.
Дядя часто говорил, что шпионаж — не дело для благородного человека. И Уирке всегда слышалось в этом: «Хреновая из тебя шпионка». Ну да, хреновая. Она вообще мало на что годится. Так, стоп! Открыли двери — и в дом хлынули голоса. О! Голос Растуса!
Да они сейчас пройдут по всему дому, и ее найдут!
Уирка вскочила. Пошипывая и посвистывая сквозь зубы от боли, сняла с себя всё до рубахи и холщовых штанов. Действовала быстро, не оберегая руку, и всё равно времени ушла уйма. Она торопилась, путалась в одежде. К тому же факел уже почти прогорел и больше чадил, чем светил. Сапоги оставила, надеясь, что их, как и штаны, не заметят под длинной юбкой. За голенище левого сапога на всякий случай сронила небольшой отточенный с двух сторон нож.
Куда девать скинутое? Бежать к поленнице поздно. Да что ж она за непутевая такая?
Кинула в угол, привалила ветошью. А вдруг побрезгают копаться в старых засаленных тряпках? Приоткрыла дверь и осторожно выглянула в щелку.
За стенами стучали мечи, сшибались друг с другом щиты. Боги, там всё еще бьются!
Двери главного входа стояли нараспашку, и снаружи вваливались и вваливались вражины — распаренные, растрепанные. У диких, худо одетых разбойников Сверри кольчуг было по одной на десяток человек, а воины Растуса все щеголяли в ламеллярах.
Захватчики расходились по зале, рассаживались вокруг столов. Особо резвые пошли шарить по горницам и пристройкам. Несколько человек взялись разводить огонь.
К делу припрягли и домочадцев лагмана — из тех, кто остался. Несколько стариков выгребали золу из очагов, помогали носить дрова. Колченогая дурочка-сирота, которая испугалась выбираться из дома в страшный лес, теперь бегала вокруг столов, собирая трапезу. Ей помогала древняя старуха. Остальных слуг не было видно: попрятались по углам?
Растус метался по зале, как рассерженный шершень. Его огромный доспех отблескивал в свете очагов то серебром, то кровью.
За Растусом, повторяя его движения, бегал плюгавый колченогий человечек с большой головой. На человечке болтались грязные темные лохмотья. У него было сморщенное коричневое лицо с огромной лысиной, над которой торчали дыбом полуседые, полурыжие волосы. Он как будто горел и дымился. Было в нем что-то настолько мерзкое, что взгляд Уирки невольно приковался к нему. Откуда он? Что он такое? Он что, насмехается над Растусом? А тот считает, что так и надо?