Дети Солнца
Шрифт:
Хельга преображалась на глазах, как будто проходила метаморфоз за метаморфозом. Со стариками она была ласковой внучкой. Не утешала — у них просила утешения. С молодыми женщинами и воинами — властной и решительной, с детьми — заботливой, как старшая сестра.
Вот она обнимает старуху, целует в глаза, шепчет что-то жаркое, нежное. Вот поит водой испуганную девушку — и Уирка отчетливо слышит стук зубов о край деревянного ковша. Хельга говорит собравшимся:
— Сверри обманул моего отца. Его колдуны напустили тумана, его воины подобрались к нам незаметно. Но и мы можем незаметно пройти в стороне от главных ворот.
Столько уверенности в ее тоне, в каждом движении, что Уирка верит: она знает, чем всё закончится. Заглянула в будущее, а может даже этим будущим управляет. В Скогаре полно самых невероятных существ — почему бы дочери лагмана не оказаться колдуньей или богиней?
Двоюродная племянница лагмана, молодая видная женщина, слепо тычется из угла в угол, кричит то «Помогите!», то «Не трогайте меня!». Беременная жена Акселя Серебряного, тоже родня Хельги, сидит на скамье в углу, скрестив на груди руки, и прожигает взглядом любого, кто осмелится подойти.
— Оставьте меня, я не расстанусь с мужем! — говорит она.
Уирка с восхищением наблюдает, как Хельга побеждает обеих, используя одно и то же оружие: детей. Пятилетний сын племянницы лагмана по просьбе Хельги уговаривает, стыдит мать. Жене Акселя Хельга напоминает: дело ее мужа — положить жизнь, защищая дом, а ее дело — уберечь жизнь их общего ребенка. Каждый делает то, что от него зависит.
Хельга советовалась с воинами, как лучше покинуть усадьбу. Почти всех лошадей забрал лагман, осталось не больше двух десятков: старые клячи, жеребые кобылы, два тяжеловоза. На болоте лошади — обуза, но лучше взять их с собой и отпустить в лесу, чем оставлять врагу. Лошадей следует оседлать, ради скрытности обвязать им морды и копыта мешковиной. Их подведут к одному из дальних восточных выходов, туда, где маленькая дверь и тропка в овраг. Овраг скроет всадников, даже если туман развеется.
Два десятка вооруженных воинов проводят беглецов до леса. Половина останется с ними, а половина вернется в усадьбу. Это было решено мгновенно, без препирательств. Воины даже жребий не тянули — кому спасаться, а кому погибать.
Договорились о знаке, по которому откроют дверь в стене тем, кто вернется.
— Действуйте, — велела Хельга.
Снаружи доносились удары тарана и крики. Внутри все звенело от взволнованных голосов. Женщины вытаскивали в общую залу притихших, испуганных детей. Собирались с увлечением, с мстительной радостью. Готовились натянуть нос разбойнику Сверри. Пусть помечется. Пусть сунется за ними. Лес укроет своих и не пропустит чужаков.
Надрывно, во всю силу легких, рыдал грудной младенец. Мальчик лет восьми метался по зале, путался у всех под ногами, лопотал что-то быстро, взахлеб. Хельга схватила его, прижала к себе — и он уткнулся носом в ее платье, затих, только временами вздрагивал.
— Пойдут все, кто может идти, — говорила Хельга, поглаживая мальчика по плечу. — Кто не может — того несем. Сирот тоже берем. Я Сверри не одного ребенка не оставлю.
Уирка любовалась Хельгой, когда она, опустившись на корточки, кутала в платок крохотную девочку. Подняла ее на руки, передала сильной высокой женщине, тоже уже полностью одетой. Хельга говорила детям — быстро, нараспев:
— Мы уйдем, укроемся, просочимся
Уирка снова подумала, что Хельга похожа на богиню. Ту самую, из легенд Старого народа, которая увела людей в лес от опасности. И лес их принял, но обратно не выпустил.
Как же они пойдут — сейчас, ранней весной, лесами, болотами, с маленькими детьми и стариками? Как?
Она смотрела на детей, воодушевленных, завороженных словами Хельги, и расстраивалась: а ведь в том домике на сваях она могла грохнуть колдуна — и ничего этого не было бы. Ничего. Этого. Того, что сейчас начнется здесь, в усадьбе. Того, что сейчас там, в лесу, возможно, уже настигло его дядю и лагмана с войском.
Что ж, нужно исправлять ошибки.
Как все-таки Сверри и Растус оказались здесь? Разведчики лагмана видели их войска на северном большаке, очень далеко отсюда. Не успели бы они так быстро прийти. Для этого мало знать, как пробраться лесами к усадьбе. Для этого нужно лететь со скоростью птицы. Если верить разведчикам, Сверри только сегодня к вечеру подойдет к полю, где его будут ждать войска лагмана и союзников. Враги раздвоились? Или здесь только небольшая их часть, высланная заранее? Может, и Сверри никакого нет под стенами усадьбы? Но Растус-то точно есть. Ну, то есть наверное. Сейчас ни за что нельзя поручиться.
У Уирки разыгралось воображение. Она представляла, как низко над лесом, цепляя плащами острые верхушки елей, летят воины. Летят как плывут, лежа на воздухе и подтягивая тела вперед движениями рук и ног. Вытряхнуть эту ерунду из головы никак не получалось. Уирка сердилась, убеждал себя, что при таком раскладе воинов непременно заметили бы. Да и вообще — что за дичь?
В общем, с этим надо разобраться. Пускай Хельга уводит кого сможет — Уирка проводит ее до леса и вернется. Дождется врага, станет смотреть и слушать.
Грегер, посланный разведать дорогу, сообщил, что дошел оврагом до леса и не заметил ничего подозрительного. Конечно, враги могли затаиться, невидимые в тумане. Но тогда враги, получается, заранее знали, что решит дочь лагмана, по какой дороге направится.
— Идем, — решила Хельга.
Из дома вышли через восточный вход, держась друг за друга, прижимая к себе испуганных детей. Шли в полном молчании, хотя могли бы, пожалуй, и шуметь — гвалт у ворот стоял такой, что их бы не услышали.
Уирке по ушам ударил властный и веселый голос Растуса. В ответ на этот голос откуда-то из глубины поднялись и замутили душу черный страх, слепящая ярость. Уирка споткнулась, схватилась за воздух здоровой рукой. Нащупать что-то прочное, чтобы не пропасть, не раствориться в тумане, в чувствах, слишком сильных, чтобы ими управлять, а потому недопустимых для воина. Это не мое, не мое! Это чужое!
Прийти в себя помогли удар кулаком по спине, окрик:
— Эй, ты что? Соберись!
Она доковыляла до утоптанной площадки между конюшней и амбаром. Народ здесь толпился густо. Воины и молодые женщины держали под уздцы оседланных лошадей. Через седла перекидывали связанные мешки, старики забирались в седла и сажали перед собой детей.