Чтение онлайн

Колдун тоже был здесь. Сидел на скамье у входа, положив руки на колени. Он весь утонул в длинной тусклой кольчуге, из ее ворота торчала только белоглазая голова на жилистой шее. От колдуна нужно держаться подальше: вдруг узнает? В крайнем случае сразу кидаться на него и — за горло.

Из нобилей Растуса никого не видно. Допустим, Флавий так и не вернулся к патрону, но где Артус? где жрец Маркус?

В хозяйское кресло на возвышении уселся смазливый юноша в красном плаще поверх кольчуги. Он выглядел свежим и нарядным,

кольца кольчуги сияли, плащ казался новым, с иголочки. Как будто не воин прошел лесами много миль и с боем прорубил себе проход в этот дом, а приехал в хороших санях званый гость.

Уирка почувствовала острую, тяжелую ненависть — почему-то именно к нему, к нему одному. Не к Растусу, не к колдуну, которого, конечно, надо уничтожить. А вот к этому типу, который с важным видом беседовал с воинами. Те, одетые лучше остальных разбойников, в куртки с нашитыми сверху железными кольцами, выглядели советниками при государе. Только на них, да еще на людях Растуса, и были приличные сапоги, остальные были обуты кто во что горазд, несколько человек вообще в обуви, сплетенной из коры.

Уирка решила, что молодой человек, должно быть, и есть Сверри, а потом услышала, что к нему так и обращаются. Голос у Сверри был высокий, пронзительный — совсем не такой, каким говорили с защитниками усадьбы у ворот. Впрочем, Уирка тут же и узнала, кому принадлежал этот голос: высокому толстяку при Сверри. Он выглядел мрачным, говорил мало и все пил воду из того самого ковша, из которого недавно отпаивали истерящую женщину. Вода заканчивалась, и резвый парень по требованию толстяка бежал к бочке и зачерпывал еще.

— Приведите ко мне родичей лагмана, — велел Сверри. — И соберите поесть.

Растус протиснулся на скамью у одного из нижних столов. Люди его держались в некотором отдалении, но так, чтобы никто из разбойников Сверри не мог к нему подойти. Плюгавый вертелся рядом, они с Растусом перебрасывались словами — негромко, Уирка не могла расслышать, о чем идет речь. Она решила, что пора вылезать из чулана.

Только бы не привлечь внимания Растуса, не встретиться с кем-то из знакомых. Впрочем, ее вряд ли узнают: после Сегестусова лечения она сама себя не узнавала.

Уирка набрала охапку платьев, прижала их к груди, вздохнула поглубже и выскользнула из пристройки. Несколько человек уставились на нее. Под их взглядами она ахнула, уронила платья и наклонилась поднимать. Когда разогнулась, на нее уже смотрели только двое, и то без интереса.

Бочком, вдоль стенки, она пробралась до двери в людскую, ближе к Растусу. В людской заметила двух женщин: сидят у стены, за лавками, скорчившись, натянув на головы накидки. Вот ведь не достало соображения спрятаться получше! Уирка кинула тряпье на ближайшую лавку и вышла в зал, прикрыв дверь.

На нее снова воззрились несколько человек, и один лениво,

враскачку, пошел наперехват. Но тут кто-то выволок к очагу женщину, красивую, полнотелую, и всё внимание обратилось к ней. Уирка узнала одну из служанок, побоявшихся идти с Хельгой. Теперь, похоже, страх у нее закончился: она упиралась и лупила захватчика чем-то мягким, тряпичным. Ее красивое чернобровое лицо пылало негодованием: как смеют ее трогать! А захватчик смеялся и щурился, когда ему попадало по голове.

— Эй! — крикнули ему от одного из столов. — Отпусти! Пусть несет нам пиво!

Служанка вырвалась под общее одобрительное улюлюканье и бросилась в сени — возможно, за пивом. Уирка от всего сердца пожелала ей удачи.

Тут ее саму пихнули в бок. «И ты тащи пива, девка!» Она не справился с дрожью. Решила, что и не надо справляться. Промычала что-то жалостное — и приставший к ней воин плюнул:

— Да что ж такое! Остались одни больные, дурные и блажные!

Уирка, всхлипывая, отползла по стеночке, уселась на корточки за опорным столбом недалеко от Растуса — не за спиной, а сбоку, чтобы не подумали, что она таится и угрожает. Спрятала голову в колени, а их обхватила руками, чтобы не тряслись. Но и руки дрожали. Всё тело стало как будто бескостным и трепыхалось, как платок на ветру.

Она и не думал, что так струсит. Былая уверенность в собственной неуязвимости, практически бессмертии, исчезла у нее после знакомства с воинами Артуса. А уж Растуса она как боялась! Честно говоря, с тех пор как пришла в себя, она думала о Растусе не переставая. Видела во сне — и темными были эти сны. Темными, путаными и страшными. Она и в усадьбе-то осталась потому, что хотела так или иначе покончить с этим наваждением. Дядя всегда говорил: «Терпеть то, чего боишься, недостойно человека».

Жаль, с дядей не объяснишься. Впрочем, теперь это не важно. Теперь всё сама. Детство кончилось, наверное, еще в Ольми, когда дядя рассказал про свою нексумную связь с Растусом. А могло быть вечным. В империи, под крылышком такого военачальника, как Ансельм, можно воевать годами, оставаясь ребенком. Презирать смерть и думать, что весь мир за тебя.

Ничего. Страх сейчас пригодится. Главное — не дать ему полной власти.

Уверенный, сытый голос Растуса пророкотал совсем рядом:

— Да, Ансельм. Так вот, дорогой мой, слушай, что я тебе скажу.

Уирка подняла голову — и замерла. Снизу она видел испод дубовой столешницы, ноги Растуса, его огромную, нависающую над столом фигуру и разгоряченное лицо. В ухе Растуса висела жемчужная сережка — та самая, отобранная у Уирки. Лицо Растуса освещалось снизу, и Уирка знала, откуда источник света. Так светятся стеклянные шары для переговоров.

— Передай лагману, что я жду вас у него дома, — говорил Растус. — Пусть возвращается, но только с миром. Мы поговорим. Нам всем есть о чем поговорить.