Башня
Шрифт:
Я до сих пор, бывает, придумываю их себе: зверя, который мог бы жить здесь, со мной, или птицу — сову, например; мне всегда нравились ее глаза — любопытные такие, словно заглядывают в тебя. А может, и нет. Может, это только выглядит так — на фотографии.
— Крестная, вы видели когда-нибудь живую сову? — спрашиваю я у Январь-Февраль. (Она единственная из всех крестных просит называть себя на «вы», как учительница в школе, — сохраняет дистанцию).
— Видела один раз. В зоопарке.
— И какая она была?
—
— А глаза?
— Глаз я не видела. Она спала у себя в клетке.
— Жаль. Я как раз хотела узнать, какие у нее были глаза.
— Зачем тебе?
— Да так… Иногда представляю себе, что у меня есть сова. Настоящая большая сова. Только я не стала бы сажать ее в клетку.
Крестная хмыкнула.
— Опрометчиво с твоей стороны. Долго она бы у тебя не продержалась.
— Может быть. Но если захочет улететь, то пусть летит — зачем удерживать ее?
Я встала с кровати и подошла к балкону. Дверь была приоткрыта; если замереть на несколько секунд, можно было услышать, как внизу шумит, разбиваясь о стены башни, море.
— Может, она вернется потом, — сказала я. — Полетает над морем — и вернется сюда.
— Вернется? — она усмехнулась на мои слова. — Ну, это маловероятно.
— Всякое бывает… — начала я, но она не дала мне договорить.
— Поздно уже. Пора ложиться.
Она привстала — выключила верхний свет; осталась только небольшая лампа на тумбочке перед ее кроватью. Потом легла. Спать крестные не могут, просто лежат с закрытыми глазами до утра — уверяют, что это их ничуть не тяготит. Не знаю — меня бы на их месте тяготило.
— А вам не странно это? — спрашиваю я ее. — Вот это ваше состояние, где вы… ну, как бы это так сказать… не до конца живые. Где вы только проекции…
— А что тут странного? Я же понимаю, что в реальном мире я реальный живой человек. А здесь, с тобой, я могу присутствовать только в этом виде — в виде проекции. Когда я оказываюсь там, я ничего не помню из того, что со мной происходило здесь. Все стирается.
— И меня… вы тоже не помните?
— Не помню.
Голос у нее всегда ровный, сухой — кажется, что он совсем ничего не выражает.
— А вам не грустно от этого? Хотя бы сейчас? От того, что вы забудете меня?
Она пожимает плечами.
— А почему мне должно быть от этого грустно?
— Не должно, — я залезаю в свою кровать и накрываюсь одеялом до самых глаз. — Мне же не грустно от этого — получается, и вам грустно быть не должно.
Она дотягивается до лампы и нажимает на выключатель — я успеваю заметить, как поблескивают в электрическом свете ее глаза. Минуту или две мы лежим в тишине. Я натягиваю одеяло все выше — так, что мне становится трудно дышать, — сжимаюсь под ним, собираюсь в комок. Хорошо, что она не может сейчас меня видеть.
— Мне не грустно, — произносит она внезапно, —
— Я так и поняла, — произношу я из-под одеяла. — Вы могли бы этого не объяснять.
— Они не пересекаются, — продолжает зачем-то она, — моя жизнь там и моя роль твоей крестной.
— Крестной?! — я вылезаю из-под одеяла. Сажусь, прислоняясь к стене. — Я вообще не понимаю, почему я должна обращаться так к вам?! Меня никто никогда не крестил, и крестных у меня быть не может!
Она пытается что-то ответить, но я перебиваю ее:
— У меня их попросту нет!
— Были бы, — говорит она совершенно спокойно. Включает свет. — Успокойся. Незачем так кричать.
— Что значит «были бы»? Откуда вы можете про это знать?
— Если бы ты выбрала родиться тогда, одна из нас была бы твоей крестной.
— Кто именно?
— Этого я знать не могу. Та, кого выбрала бы твоя мама…
— Вот как.
Я не знаю, что на это сказать. Крестная говорит мне что-то — объясняет, кажется, почему их должно быть непременно семь, — но я никак не могу сосредоточиться на ее словах.
— Вы, значит, мамины ближайшие подруги? — спрашиваю я наконец.
Она останавливается — похоже, я перебила ее на середине фразы.
— Не ближайшие, — отвечает она. — Просто подруги. У твоей мамы нет близких подруг.
— Но вы же знаете ее? Достаточно хорошо?
— Достаточно.
— И какая она?
Она вздыхает.
— Об этом я говорить не могу.
— Совсем не можете?
— Совсем. Но тебе… показывали, кажется, твои воспоминания о ней. Вот за них и цепляйся.
— Я не хочу цепляться за это.
— А как же твои сны? Она же снится тебе?
— Нет. Я точно не знаю почему. А если вы вдруг знаете, то не надо мне говорить. Я не хочу знать, почему она мне не снится.
— Я могу только догадываться. Ну, раз не хочешь, то мы не будем об этом говорить. — Она молчит минуту или две, потом не спеша, глядя мне прямо в глаза, произносит: — Если для тебя это так важно, ты вполне можешь додумать ее себе. Представить, какая она. Я же знаю, что ты любишь сочинять — вот и сочини себе маму.
Конечно, я могу придумать себе енота-полоскуна. Или собачку. Но придумать себе маму — это как-то… неправильно. Так не должно быть.
— Это неправильно, — произношу я вслух.
— Раз неправильно — довольствуйся тем, что есть.
Она тянется к выключателю:
— Ложись.
Дожидается, пока я залезу под одеяло.
Я не хочу больше ни о чем ее спрашивать — я слишком злюсь. Ворочаюсь в кровати час или два и только потом, измотавшись вконец, засыпаю.