Чтение онлайн

Мне снится, что я стою у кухонной двери. До нее остается метра два, но я не решаюсь подойти к ней ближе. Я слышу, как родители ссорятся; отец начинает кричать все громче, и в какой-то момент, сразу вслед за его словами, раздается тот странный звук — словно что-то большое и твердое треснуло, ударившись о батарею. Мне страшно. Я отскакиваю на пару шагов назад и жду. Я вижу, как дверь приоткрывается, протяжно скрипя, и как выкатывается из-за нее арбуз; он медленно движется вперед, на меня, по желтой, как ковровая дорожка, полоске света. На полу за ним остается влажный след: в одном

месте он треснул, и сок из него вытекает. «Мама будет недовольна, — думаю я, — она ведь только сегодня мыла пол». Арбуз останавливается, ударившись мне о ногу. То место, где он треснул, оказывается наверху, и я вижу, как проступает внутри сочная красная мякоть. «На улыбку похоже, — думаю я, — по форме. Или на раскрытый рот». Трещина стягивается так, что мякоти больше не видно. Мне кажется в этот момент, что арбуз и в самом деле улыбается мне, и что-то знакомое, родное, проскальзывает в этой улыбке. В какой-то момент я понимаю, что узнаю ее; мне так страшно от этого, что я не могу пошевелиться.

— Это всего лишь арбуз, — говорю я себе. — Всего лишь большой, треснувший о батарею арбуз. Сейчас я открою дверь на кухню и попрошу маму его убрать. Скажу, что он меня пугает.

Дверь за это время уже успела захлопнуться. Я хватаюсь за ручку и медленно тяну ее на себя. В образовавшуюся щель я вижу отца, который стоит ко мне спиной. Открываясь, дверь коротко скрипит, но он не обращает на этот звук никакого внимания.

— Мама, — говорю я тихо.

Надо только открыть дверь до конца, и тогда я увижу ее. Пальцы у меня липкие от пота; я хватаюсь за дверь второй рукой и пытаюсь ее открыть, но она не сдвигается, и я никак не пойму почему — то ли я перестаю ее тянуть, то ли тяну, и она мне не поддается.

— Мама, — повторяю я еще раз.

Мне никто не отвечает. Отец все так же стоит лицом к окну, не шевелясь, — кажется, он даже не расслышал то, что я сказала. Маму я пока не вижу — я понимаю, что мне нужно пошире распахнуть для этого дверь. Я изо всех сил, обеими руками, тяну ее на себя. В этот момент что-то мутнеет у меня в глазах, и сон прерывается.

В пятницу вечером она не пришла. Позвонила ближе к девяти: сказала, что занята по работе.

— Жаль. Я тебе ужин приготовил.

Я слышал, как она вздохнула в трубку.

— Извини… Я обязательно зайду на днях, — она задумалась о чем-то — мне даже показалось в какой-то момент, что связь прервалась, — потом сказала: — Послезавтра. Послезавтра подойдет?

— Да. Хорошо.

— Хорошо, — повторила она за мной. Какое-то время мы оба молчали. Я все думал о том, чтобы расспросить ее про дневник, но в итоге не стал. Понимал, что для нее это слишком тяжелая тема.

— Как тебе на новом месте? — спросила она.

— Да ничего. Бывало и хуже.

— Как-то не слишком оптимистично звучит.

— На какое-то время сойдет. А там видно будет. Вообще я думаю опять начать писать. Сегодня, пока стоял на автобусной остановке, сделал несколько набросков.

— Правда? — кажется, она улыбнулась на том конце: голос у нее от этого всегда теплел. — С натуры?

— Нет.

Просто в голову пришло. Про Эсфирь. Помнишь, из того отрывка…

— Конечно, помню.

— Раньше у меня как-то не получалось с ней. Выходил такой невнятный блеклый образ.

— Да вроде нормальный был образ… А сейчас?

— Ну, это только наброски. Посмотрим, как выйдет.

— Ладно, — она помедлила немного. Замялась. — Ты извини… Мне в общем-то пора идти.

Мы попрощались, и она, как всегда, первой повесила трубку. Странно, подумал я в этот момент, но мне иногда не хватает тех телефонов — старых, домашних, когда ты, попрощавшись, еще долго потом мог стоять и слушать гудки.

Я даже думал написать об этом — о гудках, о том, как парень каждый вечер звонит своей девушке. Трубку никто не берет — он просто звонит ей и слушает гудки, и это повторяется раз за разом каждый вечер. И только в конце рассказа становится понятно, что она давно умерла. Он звонит ей, потому что не хочет верить в это.

— Пишешь сейчас что-нибудь? — Саша сидел напротив меня. Бар был дешевый, с пластмассовыми столиками в крупных цветах; что-то сильно дороже позволить себе я не мог, и мы раз за разом встречались с ним в самых посредственных барах.

— Да так, наброски… Может, примусь опять за «Башню».

— Давно пора. Ты как-то раскисаешь, когда не пишешь.

— Раскисаю? — переспросил я. — Наверное, да. — Задумался, на что бы можно было сменить тему.

Саша молча пил пиво; вид у него был усталый, под глазами круги. Несколько минут он сидел, рассматривая что-то в телефоне.

— Это регби? — спросил я наконец; показал рукой на экран у него за спиной. Он проследил за мной взглядом; обернулся. По полю бегали какие-то люди в шлемах, толкали друг друга; камера наезжала на них крупным планом, показывая, как они валятся на траву. Звука не было; болельщики на трибунах пытались скандировать что-то, по-рыбьи раскрывая рты.

— Американский футбол, — сказал Саша. Откинулся на спинку стула. — Раньше я его смотрел. Любил смотреть. Давно, еще до Иры.

— Да, я помню.

Ира ушла от него две недели назад — в очередной, четвертый уже, кажется, раз. Саша тогда сказал, что навсегда. Потом, набравшись как следует, заплакал — я никогда не видел его плакавшим, и мне сделалось не по себе. Стыдно, пожалуй, — от того, что я смотрю на него. К концу вечера он совсем раскис, и я с трудом дотащил его от такси до квартиры.

— Она вернулась, кстати.

— Что?

— Вернулась. Ира.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Да так, — он развел руками. — Не пришлось как-то к слову.

— Здорово. Я рад за вас.

— Спасибо, — ответил он. Вид у него был все такой же помятый.

— Ты сам-то рад?

— Рад, наверное, — он взял свой бокал. Залпом допил оставшееся в нем пиво. — Просто устал от этого всего. А ей, такое ощущение, что все ни по чем. Позвонила мне вчера уже из электрички. Сказала, что приедет через час. И все. Как будто это отменяет сразу все, что было.

— Оно так часто бывает — один убегает, другой бежит за ним. Или за ней.

— Ну, это да.