Башня
Шрифт:
Из института ушел; с родными потом разругался. Хотя «ушел» здесь не самое подходящее слово — я просто дождался, пока они сами отчислят меня. Через неделю после этого обзвонил всех родственников — маму, бабушек, даже тетю с дядей, чтобы они не чувствовали себя оставленными в стороне.
Скандалов было много. Мама приезжала в Россию; узнавала, как можно меня восстановить. Жила в это время у бабушек, в нашей старой квартире, и я должен был заходить к ним каждый день. Мама неизменно вела со мной пространные беседы о жизни; много вздыхала. Пару раз собирались родственники — советовали что-то, спорили, — и я чувствовал, что при них она стесняется
— Трудно было? — спрашивала она сочувственно, и я с готовностью кивал ей:
— Очень трудно. Но я и сам во многом виноват…
— Прогуливал, наверное…
— Не без того. И заниматься нужно было явно больше.
Пусть лучше думают, что я не справился с учебой: в моей семье прослыть лентяем безопаснее, чем бунтарем.
— Ничего. Найдем тебе репетиторов. Подтянем, — мама подходила, садилась рядом. Считала, кажется, что после отчисления я окончательно раздавлен — я не подыгрывал ей в этом, но и не пытался ее разубедить. — Сдашь все свои хвосты и восстановишься в итоге — я все узнала. Не так уж это страшно — потерять один год.
— Жаль только, что в армию его не берут, — встревала бабушка, и мама начинала шикать на нее. — Зрение, мол, у него плохое… Боялся бы армии — не лентяйничал бы так. Ну, или забрали бы его, научили бы жизни.
— Что ты, мама. Типун тебе на язык…
— А что? Раньше всяких брали — и таких вот хлюпиков. Выбивали из них всю дурь.
— Выбивали?! — заводилась мама, и они еще какое-то время спорили друг с другом. Ругались. Разбегались по разным комнатам, и я наконец — хотя бы ненадолго — оставался предоставлен сам себе. До тех пор пока они, восстановив немного сил, опять за меня не принимались.
Через неделю мама уехала. Я был окончательно измотан всем этим скандалом; к бабушкам месяца два не заходил. Достаточно быстро устроился на работу официантом — график был гибкий, и днем у меня теперь оставалось достаточно времени, чтобы писать.
Мама звонила мне через день. Говорила о восстановлении, искала уже репетиторов по каким-то знакомым. Нужно было сказать ей, пока это не зашло чересчур далеко.
— Не надо никого искать.
— Не беспокойся. Это не так уж дорого — я узнавала. И мне зарплату недавно подняли, так что деньги есть.
— Я не об этом. Я просто… восстанавливаться в институт не собираюсь. Я в общем-то специально ушел, чтобы книги писать.
Она не поняла сначала. Переспросила, и я как мог попытался ей объяснить. Говорил о том, что мне все равно не понадобится инженерная специальность, а из-за загрузки в институте я никак не мог закончить начатый роман. Думал, она разозлится — но она выглядела очень спокойной. Усмехнулась только, и это, наверное, было хуже всего. Я молчал, и она продолжала смотреть на меня все так же неподвижно, с застывшей усмешкой.
— Глупо это, — сказала она наконец.
— Я боялся, что ты будешь ругаться.
— А на что мне ругаться? У нас же в семье все хорошо. Сын вот только из института ушел, чтобы валять дурака, — но этого с кем не бывает!
— Я буду книги писать…
— Конечно! Пиши! — она рассмеялась. — Издатели ждут не дождутся!
Я попытался что-то возразить на это, но связь прервалась — скорее всего, она просто повесила трубку. Перезванивать я не стал: я был слишком зол на нее — хотя, казалось бы, за все эти годы мог бы привыкнуть. О творчестве я с ней почти не говорил — старался этой темы избегать; только
Мама перезвонила мне через неделю. Мы оба злились, и оба пытались этого не показать. Она извинилась в какой-то момент, и я выдавил из себя что-то вроде: «Я не должен был тебе врать». Мы кое-как — каждый при своих обидах, которые не хочет обнажать, — сказали, что прощаем друг друга. Помирились. Поговорили об общих знакомых, о погоде в Торонто. Я не совсем к месту — просто чтобы сгладить неловкость — попробовал пару раз пошутить.
— А с восстановлением как? — спросила мама уже ближе к концу — старалась, видимо, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально. — Не передумал?
— Нет.
— Осталось-то всего два года. Получишь диплом — а дальше делай, что хочешь. Хоть пиши, хоть танцуй. Хоть на голове стой — мне все равно.
— Это ты сейчас говоришь, что тебе все равно.
— Ну, хорошо. Не совсем все равно. По крайней мере, я буду знать, что образование ты получил. Если нужно, работу нормальную найдешь. Сможешь себя прокормить…
— Я и сейчас уже могу себя прокормить. И на работу устроился — официантом.
Она только хмыкнула на это, и я постарался поскорее закончить разговор. Уговорить меня она пыталась еще месяца три — потом постепенно все успокоилось. Затихло.
«Может, она права была», — думал я иногда, когда роман не шел и я сидел, перечитывая в который раз уже написанный текст. Спотыкаясь на каждом огрехе. «Была права, — повторял я, словно специально пытался себя растравить. Чем ближе роман был к концу, тем яростнее я за это хватался. — И эти два года я потратил зря. Зря из института ушел. Зря ограничивал себя во времени и в деньгах. Работал непонятно где и непонятно ради чего. Теперь так и буду всю жизнь официантом или курьером».
Мне было двадцать три года, когда я заканчивал писать роман. С работой тогда было туго, и я перескакивал с места на место. Когда деньги заканчивались, занимал у друзей; Игорь с Катей, бывает, готовили что-то на всех, угощали меня — в общем, на жизнь мне кое-как хватало.
В конце июля бар, где я тогда работал, прогорел и закрылся, и нового места я искать пока не стал. У меня оставалось два месяца, чтобы закончить роман, — я сам перед собой поставил этот срок, иначе не закончил бы его, вполне возможно, никогда. Привязал его к сроку подачи работ на крупный конкурс.
Вставал я теперь поздно и сразу садился писать; по вечерам, когда у меня совсем не оставалось сил, я выходил на улицу и шел каждый раз до ближайшего сквера. В это время обычно включали фонари; один из них стоял в сквере под кленом и освещал ему листья. Я любил смотреть на то, как они пересекаются — один лист накладывался на другой, и эти места были темнее и мягче по цвету. Если поднимался ветер, пятна света начинали дергаться, переползать, и дерево тогда оживало. Двигалось, мельтеша и вздрагивая, как стайка рыб. Еще немного — и оно уплывет от меня, и вода сомкнется за ним. Я стоял там минуту или две и шел домой. Иногда представлял себе, как по тому же самому маршруту, где я хожу, идет пожилой, сгорбленный от времени писатель. Каждый вечер он приходит в этот сквер и смотрит на клен; делает какие-то пометки в своем блокноте.