Башня
Шрифт:
— Зря, — она передвинулась немного ко мне и случайно задела коленкой. — Подумай. Это… это примечательная мысль…
— Да, — ответил я машинально. Не отрываясь, смотрел на нее: она сидела, откинувшись на руки, запрокинув голову назад. Я бы мог наклониться к ней и поцеловать ее в шею.
— Небо и в самом деле темное, — сказала она. — Первый раз вижу такое темное небо.
— Облака, наверное…
Я уже плохо соображал. Тело ее было выгнуто, напряжено, и под платьем четко прорисовывались груди.
— Да.
— Тебе… хватит, наверное, — сказал я, спохватившись, — на первый раз. Не стоит так много пить.
— Не надо меня опекать.
В глазах у нее что-то сверкнуло.
Я пожал плечами:
— Как хочешь.
Она отпила немного, потом вертела в руках, рассматривая со всех сторон, свой стакан.
— Червь умрет, — сказала она еле слышно, видимо, самой себе, и рассмеялась так же, куда-то внутрь — я даже не понял сначала, что это смех. Думал, она закашлялась, хотел похлопать ее по спине — и только потом, увидев выражение ее лица, я догадался, что она смеется.
— Червь умрет, — повторила она немного громче. Потом, отсмеявшись, повернулась ко мне — лицо ее было совсем близко.
— Лара… — сказал я.
Она резко вскочила, не дав мне договорить.
— Как-то мне нехорошо…
— Хочешь домой поехать?
— Да… Пожалуй…
Она закрыла рот рукой. Отбежала, пошатываясь, чуть не падая, на несколько шагов.
— Не смотри! — крикнула она, и я отвернулся.
Ее рвало довольно долго. Я уже хотел подойти к ней, но она в этот момент вернулась сама. Лицо ее было очень бледно.
Я покидал быстро вещи в рюкзак и вызвал такси; когда оно подъехало, открыл перед Ларой дверь — мне показалось, что ей не захочется ее касаться. Она осторожно села. Прошептала короткое «здравствуйте» — куда-то в пол; я не уверен даже, что таксист его расслышал. Пока мы ехали, Лара сидела практически не шевелясь и смотрела в окно; замерла, вжавшись всем телом в сиденье.
— А адрес? — спохватился я в какой-то момент. — Я вбил на автомате свой.
— Оставь свой.
— Можно поменять сейчас.
— Не надо. Оставь.
Таксист услышал. Подмигнул мне в зеркало; губы у него сложились трубочкой — так, словно он хотел присвистнуть, но удержался в последний момент. Лара, я думаю, не должна была это заметить.
Я взял ее за руку, и она не отдернула ее — только отвернулась еще больше, к самому окну, затылком ко мне. Кожа у нее была совсем холодной.
— Если будет плохо, скажи. Можно будет остановиться.
— Хорошо.
Мне хотелось погладить ее по руке, но я удержался.
Когда мы проезжали мимо торгового центра, она попросила остановить. Я думал, ей стало плохо, выбежал вслед за ней.
—
Она попыталась, видимо, это смягчить: улыбнулась слегка, сделала упор на слове «даже».
Мы проспорили какое-то время: было около пяти часов утра, и я боялся ее отпускать.
— Так нужно, — сказала она в какой-то момент. — Просто поверь мне. Без объяснений — просто возьми и поверь.
— Но ты хотя бы позвонишь мне, когда придешь?
— Позвоню, — она развернулась и пошла в сторону торгового центра.
Я вернулся к такси. Расплатился и забрал рюкзак.
— Поезжайте. Я дальше пешком пойду.
— Что — поссорились?
— Да нет, не то чтобы поссорились…
— Женщины, — вздохнул он, — с ними никогда не поймешь.
Я не стал ничего на это говорить. Мы распрощались, и он уехал.
Я сел на скамейку у торгового центра и стал ждать. Лара позвонила через десять минут — сказала, что дома. Попрощалась, повесила трубку. Я продолжал сидеть, разглядывая экран: на нем высвечивалось ее имя и продолжительность звонка, и я зачем-то перечитывал это раз за разом, повторял про себя — «Лара ноль-ноль пятьдесят восемь».
Домой я вернулся только в седьмом часу. Спать не хотелось, и я включил компьютер. Файл с «Башней» я не открывал почти что год — пытался иногда, но все никак не мог себя заставить. Долистал до того, что считал самым удачным фрагментом, скопировал и прикрепил к письму. Написал ей несколько строк — мол, я рад, что ее заинтересовал мой роман, — получилось все предельно вежливо и сухо. Быстро, пока не успел передумать, я отправил письмо — и только после этого взялся перечитывать отрывок.
— Аван-джюн, — сказала она.
Иаким поднял на нее глаза, и она повторила медленно, старательно выводя губами каждый звук:
— А-ван-джю-н.
— Что ты сказала?
Эсфирь вздрогнула. Отодвинулась немного в сторону. Потом затараторила что-то — звуки были какие-то странные, незнакомые ему. Вряд ли она шутит — взгляд слишком серьезный для этого. Даже испуганный, словно она внезапно разучилась говорить и теперь беспомощно шевелит языком во рту — пытается нащупать нужные ей звуки.
— Подожди, — он взял ее за руку. — Успокойся. Кивни мне, пожалуйста, если понимаешь меня.
— Джан-вэ, — сказала она медленно. — Идж-ва-ка-джюн.
Потом высвободила свою руку и встала. Стала отряхивать тунику — сзади и по бокам она была облеплена влажной травой.
— Помочь тебе?
Она не ответила ничего. Подняла лицо, и он увидел, что в глазах у нее стоят слезы. Он встал и обнял ее — хотел успокоить, но она заплакала только сильнее, жалобнее, продолжая повторять что-то невнятное — какой-то набор звуков, который он никак не мог разобрать.