Чтение онлайн

«Сошла с ума, — пронеслось у него в голове. — Бормочет что-то, захлебывается в собственных словах. Но разве те, кто сошел с ума, способны это понять? Или, может, это я сошел с ума, и она плачет от того, что понимает это?»

Она отстранилась в этот момент и начала трогать руками его лицо — как-то быстро, бессвязно, словно пыталась убедиться, что все на месте — нос, глаза, — что это те же самые нос и глаза, что он тот же самый, не подмененный никем, настоящий, живой.

— Ивким, — повторяла она, — Ивким, Ивким…

В голове у него все гудело от этих слов.

— Не надо, — сказал он тихо, без особой надежды на то, что она поймет. — Не надо. Ты же видишь, что я не сумасшедший.

— Джи-джэва, — произнесла она. Потом

развернулась и пошла вниз по тропинке.

Остановилась, как обычно, на развилке внизу. Они всегда прощались здесь, в темноте, чтобы никто не видел их идущими вместе. Он накинул ей плащ на плечи, и она завязала его под горлом на два узла. Схватила его руку, сжала между ладоней — он хотел было поцеловать ее, но не успел — развернулась и побежала в сторону города.

Какое-то время Иаким продолжал стоять на развилке; потом пошел в ту же сторону, что и она. Не доходя до города, свернул дальше, в лес — отсюда была протоптана тропинка до башни. Он часто приходил сюда по вечерам, когда хотелось подумать, побыть одному — строительство уже заканчивалось в этот момент, и башня стояла голая, пустая, как остов корабля; верхняя ее часть терялась, перетекая в небо.

— Иагим!

Кто-то окликнул его, и он обернулся. В нескольких метрах от него стоял отец; факел был воткнут в землю, освещал ему половину лица — она была красная, сморщенная, — вторая часть пропадала в тени. В этом свете отец выглядел старше, чем есть; он поднял руку с посохом, и Иаким впервые увидел, как кисть и пальцы у него едва заметно дрожат.

«Сдал совсем, — подумал Иаким с внезапной нежностью. — Это все башня, все она… Доканывает его — каждый следующий этаж, каждая кладка камней… А потом он возвращается домой и ходит по комнате не в силах заснуть, бормочет что-то, высчитывает у себя в голове…»

— Иагим, — повторил отец и подошел к нему. Как странно это звучало — «Иагим» — как будто что-то сломалось у него в голове и искажало привычные звуки.

— Кажется, я начинаю сходить с ума, — сказал Иаким. Отец в этот момент резко вздрогнул. Выронил посох из руки. Иаким наклонился поднять его; на несколько секунд задержался, ухватив его там, внизу. «Знает, — проскользнуло у него в голове, — знает про меня и Эсфирь». Протянул ему посох, но тот взял его не сразу, словно на какое-то время оцепенел.

— Амала, — сказал наконец отец.

— Что?

— Амала, — повторил он тихо. — Далора илиа рамэра эла-рима.

— И ты туда же…

Отец собрался, кажется, что-то сказать — но в последний момент передумал. Продолжал все так же, не шевелясь практически, смотреть сыну в лицо. Что-то было в этом взгляде новое, что-то, что Иаким никак не мог понять, и оно пугало его. Сдавливало что-то в горле, внутри, мешало дышать…

— Не надо так, — выговорил он наконец. И ведь так же, вспомнилось ему, — практически так же — на него смотрела сегодня Эсфирь. Тот же долгий, недоумевающий, полный сочувствия взгляд. — Ты думаешь, что это правда, папа? Что я действительно сошел с ума? Мне, может быть, мерещится все это… Возникает в воспаленном мозгу. И я не знаю, как выбраться оттуда, как выскочить из своей головы. Если бы я мог, я разломал бы ее руками — это же просто черепушка, — разломал и вытащил бы это все. И склеил бы потом обратно — как-нибудь. Знаешь, это было бы похоже на то, как разламываешь грецкий орех. Раздается такой короткий щелчок. Или треск… Не помню даже, когда я в последний раз разламывал грецкий орех, — он вдруг засмеялся, хлюпая, давясь; тело его вздымалось и тряслось. Потом — так же резко, как начал, — остановился. — Странно это, папа. Мир разваливается, а я рассказываю тебе про грецкий орех.

— Эйлиа… — начал было отец, но Иаким жестом остановил его.

— Не говори, пожалуйста, ничего. Я все равно ни слова не пойму. Да и ты не поймешь… А впрочем, валяй. Хуже не будет. Может, скажешь мне наконец что-нибудь про Эсфирь. Ты ведь говорил, что она не нравится тебе. Что

она мне не пара — или как ты там выразился, я и тогда тебя не слишком понимал… А я теперь, между прочим, должен жениться на ней. Да-да. Не смотри на меня так. Это именно то, о чем ты подумал.

Отец что-то сказал, но Иаким опять перебил его.

— А как же, поженимся. Будем трахаться и производить на свет детей. Жить вместе. Говорить по минимуму — теперь в этом особого смысла нет. Да что ты так на меня уставился? Осуждаешь, да? Теперь мне плевать на твое осуждение. Давай, говори… Все, что ты хотел сказать мне за все эти годы — говори!

Отец покачал головой и начал как-то странно, пятясь, отступать в полумрак; смотрел на сына широко раскрытыми от ужаса глазами. Иаким все никак не мог остановиться — продолжал кричать, пока голос у него не охрип, не начал срываться, и только тогда замолчал. Отец уже давно скрылся из виду. Иаким в изнеможении опустился вниз, на траву: она была сырой от росы; от земли веяло влагой и холодом.

— Вот оно как, — сказал он самому себе, — вот как это ощущается. Сошел с ума.

Он положил руки под голову и лег; закрыл глаза. Чувствовал, что сил у него больше ни на что не осталось.

— Иаким, — сказал он вслух. Повторял это громко, на разные лады, прислушиваясь к тому, как оно звучит. Иаким, Иаким, Иаким…

Эхо подхватывало его слова. Искажало. Выкрикивало на разных языках — с каждым разом его имя все труднее было распознать. Он заткнул уши пальцами, вдавил их внутрь, до боли, до сухого треска в голове — но остановить это повторение уже не мог. Кто-то тыкался в него длинным, поцарапанным на кончике языком, выпускал слюни, шипел: «Ищххым, Хым-ищ, Ищххым». Иаким отворачивался, закрывал лицо — язык щекотал ему затылок, извивался у него между волос. С противоположной стороны звучало что-то похожее на собачий лай: «Гггым, ггым, и-ггым» — совсем близко, в нескольких сантиметрах от него, раздавалось лязганье зубов и какой-то скрежещущий звук, как будто ты никак не можешь вставить ключ в замочную скважину.

— Хватит! — он попытался подняться, и сверху — нежным, женским — обволокло, затянуло. Опустило обратно на землю — осторожно, как маленького. Иагиа — в самое лицо, у его закрытых век, — Иагиа миа. Кажется, поцеловала его в ресницы — может быть, это она, Эсфирь? Он приподнялся, медленно открыл глаза: над ним на расстоянии вытянутой руки, накренившись, покачиваясь у самой земли, нависала башня. Он попытался встать, но башня опустилась ниже — еще немного, и раздавит его. Иагиа, — раздалось сверху. Конечно, как он сразу не понял этого! Это говорила она — все эти бесконечные, звероподобные оклики, этот шум у него в ушах, срежет зубов — это все она. Она. Он приподнялся — насколько мог — выкрикнул ей в стену какую-то тарабарщину на непонятном языке. Слова не слушались его. Сосредоточиться. Проговорить у себя в голове. И только потом — ей. «Это ты, — наконец выдавил он, — это с тебя все это началось». А она ухмылялась ему в лицо. Склонялась все ниже и ниже — она, башня.

Когда я закончил перечитывать отрывок, было семь утра. Я слышал, как соседи сверху проснулись и засобирались на работу. Заплакал чей-то ребенок — он то успокаивался слегка, то вступал с новой силой, громче, жалобнее, — к нему, похоже, никто не подходил. В какой-то момент он сдался — или, может, голос у него совсем осип — и замолчал.

Я лег в кровать. Минут двадцать проворочался, пытаясь заснуть; сверху громыхали чем-то — мебелью, похоже, — и зачем кому-то понадобилось ее сейчас передвигать? Нервы у меня были слишком напряжены; я поднялся и опять включил компьютер. Перечитал два раза подряд отправленный Ларе отрывок — сначала про себя, потом вслух. Чем больше я перечитывал его, тем хуже он мне казался. Распадался на какие-то отдельные фрагменты, обрывки фраз — выныривал то там, то здесь неудачный кусок. Мне было странно, что я ради этого все бросил.