Чтение онлайн

Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.

— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».

Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.

— Мда… ну и Санта-Барбара у вас, — Лёшка качает

стаканчик, разглядывая тёмную пластиковую крышку. — Котён, честно, я в ваши дебри не лез, своего дерьма хватало. Но одно скажу: зря ты думаешь, что Мотя легко отделался. Мы ведь его потеряли тогда. Просто исчез. Абонент не в сети — и тишина. В его квартире — чужие люди, новые хозяева. Иван Константинович по всем знакомым метался, мать его только руками разводила… Кажется, если бы не старик, о Моте вообще никто не вспомнил бы. На третьи сутки даже заяву в полицию накатали. Короче, полная задница… Твой дед на фоне этого замеса в больницу загремел.

Спотыкаюсь на ровном месте, едва не выплеснув кофе на лоферы. Воздух вышибает из лёгких — резко, скрутив что-то в районе солнечного сплетения.

Я этого не знала. Господи… дедушка.

Слёзы проступают мгновенно. Лихорадочно роюсь непослушными пальцами в сумке, путаюсь в подкладке, цепляюсь за ключи. К чёрту макияж. Пытаюсь вдохнуть застрявший кислород. Боль вполне себе физическая — левую сторону груди тянет, по ощущениям туда вогнали спицу и медленно проворачивают.

Какого чёрта. Почему мне никто не сказал об этом?

— Блин… ну кошечка, не плачь. Я же не рыдал, пока ты мне свою исповедь вываливала. Хотя очень хотелось. Давай теперь дуэтом реветь, а? — Лёшка смеётся, пытается меня растормошить, легонько щекочет под рёбрами.

Заверяю его, что истерика кончилась и я готова слушать дальше. Каждое его слово жадно проглатываю, пропускаю через себя, словно через фильтр. Готова захлебнуться этой правдой, лишь бы он не замолчал.

Ноги гудят, мы намотали по парку добрый десяток километров. От четвёртой за день порции кофе отказываюсь: боюсь, моё уставшее болеть сердце просто не выдержит такого давления, оно и так вторые сутки ноет где-то на периферии сознания.

Лёшка рассказывает, что после моего исчезновения мир вокруг них сошёл с ума. На упоминание моего имени наложили вето. Как бы гладко у них с Настей всё ни было, в ту ночь Матвей сорвался с цепи. Профукал контракт, начал заливать за воротник. Выпал из режима больше чем на полгода. В чувство его привёл только второй сердечный приступ дедушки.

Слушаю, не перебивая. Всё кажется критически важным и нестерпимо болезненным.

— Они тогда сцепились по-чёрному, — Лёшка хмурится, глядя под ноги. — Мотя прилетел под градусом, старик орал так, что уши закладывало, швырялся инвентарём… Кричал, что Матвей может катиться… ну ты поняла. А этот возьми и ляпни, что сыт по горло и в гробу видал Константиныча вместе с его залом. Дед и осёл. Мы не рыпались… все думали — театральный жест. Выглядело комично. Оказалось — ни черта не приколы. Матвей его тогда сам в реанимацию

вёз, на руках заносил. Еле откачали. Дед пролежал в отделении пару недель, а когда вернулся — Матвей наконец взялся за голову.

— Почему ты мне ничего не сказала? — мой голос звучит надтреснуто. — Я думала, мы друзья, Лёш.

Он чешет затылок, заминаясь. Смотрю на него и отчётливо вижу: он не просто делится новостями. Он отсеивает, вырезает куски, которые мне, по его мнению, знать не положено.

— Не уверен, что и сейчас поступаю правильно, — тянет он, избегая моего взгляда. — Приказ был. Все молчали. Но не идиоты же… понимали всё. Наверное, хорошо, что ты тогда дёрнула из города. Неизвестно, чем бы ваша амурная история кончилась.

«Хорошо, что дёрнулась».

Меня передёргивает от смысловой нагрузки этих слов. Словно мой побег был не трусостью, а спасением для всех них.

— Ты когда в зал заезжала… Там такой хипеж поднялся. Константиныч с ним ночевать остался, триггернуло парня неслабо. Мотя потом часто там зависал, как бездомный, типа тихую гавань нашёл. В душу лично я к нему не лез, мы не настолько братки, но вроде после тебя он ни с кем… Ну, серьёзно чтобы. Что там с Настей — хз. Думаю, ты преувеличиваешь.

— Нет, Лёш! — обрываю резче, чем нужно. Звук собственного голоса режет слух. Я видела своими глазами: он её чуть не сожрал на той парковке.

Бесит его будничный тон. Словно оправдывает его. «Не братки», а защищать бросился первым.

— Не-ве-рю, — растягиваю сквозь сжатые зубы. — И в страдания его не верю, и в любовь тоже. Когда любят — из кожи вон вылезти готовы. Не надо лепить из него святого мученика, ладно?

Глубоко вздыхает, потупив взгляд, но не отступает.

— И Настю, проститутку эту, не покрывай больше. Мне уже плевать, что там да как там у них.

— Так он летал, Мир. Раза три точно. Все театры оббегал. Говорю же — несло парня. С цепи сорвало, не знали, как тормозить. Только года через полтора угомонился… Я смотрел на этот цирк и думал: нахрен такую любовь, от которой так рвёт.

Кривлюсь в усмешке.

— Я когда тебя через сетку увидел — охуел. Радовался как дебил, но на измену подсел знатно, — дёрнув подбородком, будто проваливается в тот момент. — Потом смотрю: Мотя ровный. Ну, думаю, заебца, переболел, значит. Он ведь даже не дёрнулся, когда ты про свадьбу выдала.

«Не дёрнулся», ага. Чуть не отымел меня, пока ты за стенкой с этой самой свадьбой сидела .

Вслух не произношу ни слова. Вдруг прошибает мысль: а что, если все эти его нынешние игры — просто желание оставить последнее слово за собой? Разнести в щепки мои отношения с Шоном и свалить в закат.

— Ты поэтому всё вывалил сейчас? — смотрю на Лёшу в упор. — Решил, что финал?

— Ну типа того. А чего дальше молчать? Ты замуж выходишь, он в норме… Старик будет счастлив. Думаю, дед потому с тобой и не контачит — за Мотю переживает. «Последнюю надежду беречь надо», — он мастерски передразнивает интонации дедушки.