Жвачка 2
Шрифт:
Желудок скручивает спазмом, медленно оборачиваюсь.
На асфальте, прямо у моих ног, сидит та самая разбойница. Маленькая девчонка в яркой куртке, с копной растрёпанных чёрных волос и… мокрыми глазами. Внутри всё просто перестаёт существовать.
За грудиной резко заламывает и попускает, вздохнуть не могу, вместо лёгких — желе, в висках пульс. Она настоящая. Не фантом.
Вблизи она кажется ещё меньше. Приседаю на корточки, склоняя голову набок, разглядываю.
— Привет, — улыбаясь, стараюсь не выглядеть при этом как громила,
Мне просто нужно знать, что я не схожу с ума.
Игнорируя попытку помочь и само моё присутствие, самостоятельно встаёт на ноги, отряхивая ладошки с таким видом, будто я — досадное препятствие на её разбойничьей дороге.
Взгляд упрямый, исподлобья, вообще ни разу не дружелюбный.
Смотрит, а я в ней другую увидеть пытаюсь.
Мою девочку.
Но нет, не моя.
У моей девочки глаза были синие-синие, горящие изнутри, влажные — в них утонуть можно было.
У этой другие. Сухие, испепеляющие.
Не она.
Не моя Бу.
Разбойница крутит головой по сторонам. Второй раунд плача заходит на вираж, её лицо начинает стремительно темнеть.
Пугаюсь, естественно. Чужой ребёнок, чужая страна с тонной дебильных пунктов о правах и правилах, от которых я далёк. Я даже не знаю, законно ли, что вот так близко с чужим ребёнком сижу.
На тротуарах пусто — она потерялась.
— Эй, тише. Не реви, — голос звучит непривычно мягко, сам себя не узнаю. — Я хочу помочь. Как тебя зовут? Ты на двух языках говоришь? Я, кажется, слышал русский.
Всхлипнув, размазывает слёзы рукавом куртки.
— Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми, — выдаёт она практически без акцента. — Говорить имя и где я живу — тоже.
— Справедливо, разбойница. Могу я тебя так называть? — аккуратно предлагаю. — Пойдём поищем твоего папу. Меня Матвей зовут, будем знакомы?
Прикинув, можно ли мне доверять, раздражённо выдыхает.
— Лиам — не мой папа, — забавно фыркает, надув губы. — А у тебя имя странное. Ладно, идём. А то мама расстроится, у меня сегодня концерт. Я буду цветком.
Девчонка изучает меня так серьёзно, будто сканирует на полиграфе. А потом, начисто забыв собственные инструкции про незнакомцев, сама внаглую лезет на руки.
Родителям на заметку: их техника безопасности даёт сбой ровно на пятидесяти процентах. Бери и воруй доверчивую разбойницу.
После десятиминутного молчания и купленного рожка мороженого моя новая подруга начинает вести себя совсем развязно: перемещается в моих руках, обнимает меня за шею по-свойски, её щёки лежат на плече, в нос бьёт щемящий нутро аромат ягод.
Она вжимается в моё плечо.
Больно, под рёбрами усиливается.
Запах. Тот самый. Ягодный морок, который преследовал меня годами, теперь здесь, на моей шее. Неужели все дети пахнут одинаково? Или моё сознание окончательно решило меня добить, подменив реальность новой галлюцинацией?
Ответ находится быстро:
— Открой, — приказывает она, протягивая мне липкий шарик в шуршащей обёртке.
— Ммммм… «клубничный», — хохотнув, принимаюсь раздирать пластик.
Чувствуя себя при этом неуклюжим великаном, пока она терпеливо ждёт, заглядывая мне в лицо. Стоит обёртке сдаться — ягодный аромат сгущается.
Да, Бу тоже всегда была липкой от сладостей и пахла нескончаемым летом.
— Мат… Мот… Мо.
Остановка сердца, я, блядь, едва из рук её не выпускаю. Торможу, внимательно вглядываясь в карие глаза.
— Я что-то не так сказала? Говорю же, имя дурацкое.
Хмыкаю. Ох уж эта детская непосредственность. Имя дурацкое, значит? Половина лиги тяжеловесов напрягается, когда слышат его перед боем.
— Всё путём, малыш, просто давно меня так не называли. Что ты хотела спросить?
Следующие полчаса «малыша» не заткнуть. Очевидно, статус незнакомца с меня снят окончательно: мне доложили, что вообще-то разбойницу Эмми зовут, мама её классы ведёт, они живут втроём с дядей Лиамом в большой квартире, где иногда Эмми бывает страшно. У разбойницы есть туча разных медведей, потому что медведи — это самое лучшее, что есть на свете. Льстит, что, по её мнению, я похож на одного из них. Ещё маленькая «партизанка» сообщает о своём дне рождения, на который я могу прийти, если принесу подарок (ну, если мама против не будет, в чём лично я очень сомневаюсь). Расстраивается, когда говорю, что улетаю домой, в Россию. Зовёт на своё выступление сегодня. Не хочется расстраивать малыху новостью о том, что у меня свои планы имеются. Вспоминаю про Лёху, с которым должны были словиться двадцать минут назад.
Блядь.
Лезу в карман куртки — три пропущенных.
Перезваниваю.
Не берёт.
Шесть сообщений от Ингрид, не до неё сейчас точно.
— …и Ли сказал, что я могу полететь с ним, и он купит мне уши как у Микки Мауса, и мы покатаемся на всех горках.
— Куда Ли тебя позвал, повтори?
Цокнув, закатывает глаза — обижается, что слушаю вполуха. Маленькая, блин, женщина, два вершка, а уже важная до безобразия.
— У Лиама выставка в Париже, а у мамы много дел, у её девочек экз… экса… — никак не может выговорить, — помогаю.
— Экзамены?
— Да, и они много спорят, с кем мне лучше быть.
— А почему не с бабушками, дедушками или с отцом? У тебя он вообще есть?
— Да, где-то есть, он йети изучает, в горах, где снег, они там мороженое едят и в снежки играют. Мама говорит, что мы и без него команда.
— Слушай, мы уже очень долго ходим, ты знаешь, где ближайший полицейский участок?
Дёргается, отстраняясь.
— Ты же меня не бросишь? — доверчиво смотрит в глаза, и мой внутренний сторожевой пёс поджимает хвост, но при возникновении опасности готов разорвать. — Не бросай меня, Мо!