Жвачка 2
Шрифт:
Но вместо поцелуя, на который я, между прочим, настроилась, лениво роняет:
— Забавно… да? Ты точно за другого замуж собралась.
Ну, мудак ведь форменный!
Дух от злости перехватывает.
Определиться не могу — ударить или поцеловать хочу больше.
Во мне эти чувства дурацкие спорят, не знаю, как унять.
— Мира?
Леденею.
Ситуация, мягко говоря, не очень. Хорошо хоть лапы с меня убрал.
Приподнявшись на цыпочки, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея.
Зеленеющий от ревности Шон стоит в начале прохода. Смотрит
Даже на расстоянии видно, как углубляется складка между его бровями.
Ситуация не просто не очень.
Она из ряда вон.
15
15
Шон стоит как вкопанный. Поначалу кажется — не дышит; воздух между нами потрескивает от статического электричества. Взгляд Миллера мечется между мной, Аристовым и его лапами, которые совсем недавно оставляли ожоги на открытой коже.
Я никогда не видела Миллера таким. В его глазах — непривычная, колючая чернота, которая никак не вяжется с его образом идеального мужчины с белыми ушками.
Испуганно дергаюсь, вжимаясь в стену; Шон делает резкий, агрессивный выпад вперед, но тут же натыкается на невидимую стену.
Не думая ни секунды, Матвей меняет положение, перекрывая меня собой. Этот жест — чистый инстинкт, старый рефлекс, отточенный в нашем общем детстве.
Аристов всегда защищал от всего и всех с самого детства. Жаль, от самого себя не защищал. Потом унижал, грубил, обзывал обидно, но никогда не бросал в беде. И сейчас его поступок — все тот же голый рефлекс.
Но Шон об этом не догадывается, он знать не знает, сколько таких ситуаций, как сейчас, было в моей жизни.
Прав Аристов: «влипать» — я умею. Мерзкий холодок пробивает; остается только гадать, как это выглядит со стороны. Вроде бы мы не сделали ничего криминального, просто два старых знакомых что-то обсуждали и стояли близко. Но вот дальнейшее поведение Матвея балов нам не добавляет. Подобный акт защиты выглядит подозрительно.
Мой шаблон о «безопасном и ровном» Шоне начинает мелко крошиться. Мужчина, всегда бывший в моих глазах воплощением цивилизованности и контроля, сейчас, столкнувшись с ревностью и первобытной агрессией Аристова, отключил в себе способность к переговорам и мирным регуляциям конфликтов.
Шон не дурак, ведь должен понимать: Матвей — танк, сметет его одной левой, даже не меняя позы. Только вот кажется, не понимает.
Пугает меня не физическая разница и возможный конфликт. Силы не равны — это факт. Шон моложе, у него нет опыта в боях, но вместо того, чтобы взять себя в руки, он несется на амбразуру, совершенно не думая обо мне.
Все его действия сейчас — это не защита невесты, а попытка склеить задетое мужское самолюбие. Все то спокойствие, стабильность, за которое я так отчаянно цеплялась, вдруг кажется выдуманной, готовой лопнуть, как мыльный пузырь.
— Проблемы? — голос Шона звучит твердо, но я выдыхаю. Все же разум взял верх.
Матвей не двигается, стоит расслабленно, чуть склонив голову. Знаю эти движения, он сейчас кривит губы — на лице расцветает хищная
Это улыбка, от которой хочется сбежать на край света и одновременно коснуться губами. Проклинаю себя за это желание.
— Проблемы были бы, не проходи я мимо, — Матвей чуть опускает плечи, расслабляется. Шон не угроза ни ему, ни мне. — Твоя невеста плохо выбирает собеседников, за ней нужен глаз да глаз.
Какая же скотина! Ему-то терять нечего, это не над его жизнью завис многотонный пресс из лжи и обязательств.
— Следил бы ты за ней внимательнее, — продолжает Матвей, чеканя каждое слово. — Таких женщин не оставляют одних. Даже на минуту.
От дерзкого тона Шон дергается. В его кругах конфликты решаются холодным расчетом и словом, но сейчас его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки.
В нем просыпается мужчина, готовый биться за свое.
Шон — дипломат, а Матвей — машина, которая никогда не брезговала силой. Против лома нет приема, и я выдыхаю только тогда, когда вижу: полную победу рассудка. Шон вовремя прикидывает шансы против действующего чемпиона.
— Мы сами разберемся, что нам делать.
Я совершенно не понимаю, как должна вести себя в сложившейся ситуации. По правильному, наверное, встать за спину жениха, а не пытаться стать единым целым со стеной.
Матвей хмыкает, бросает на меня последний уничижительный взгляд и роняет:
— Конечно. Меня ждет Ингрид, несмотря на то, что она менее склонна к подобным ситуациям. Я слишком надолго оставил свою женщину одну. Бывай, друг.
Сделав акцент на присвоении бывшей пассии моего, надеюсь, все еще действующего жениха, Аристов хлопает его по плечу, оставляя нас в оглушительной тишине.
Сжимаю кулаки, хочется догнать, наброситься на него и бить. Понимаю, что это глупо — камень Мо все равно не почувствует ничего.
Не-на-ви-жу.
На Шона сержусь не меньше. Он меня оставил одну и злиться не имеет права. Тот боров меня действительно напугал, а где в это время был Шон? Смеялся и потягивал винишко. Бесит. Кого из них ненавижу больше в данной ситуации — сказать сложно.
Ужин безнадежно испорчен, но вечер еще можно спасти. Вернувшись за стол, Шон просит принести счет, включив в него бутылку испанского вина. Пока ждем, напряжение не теряет градус; воздуха в зале будто не осталось.
Сидящий напротив меня Шон вроде бы совсем рядом — только руку протяни, — но он не здесь, мыслями точно. Его взгляд то и дело поднимается, выискивая в толпе Аристова. Напряжение Шона, его нервозность передается и мне, оседая на языке привкусом желчи.
Интересно, он сейчас так же сильно ревнует Ингрид, как я — Матвея? Имею ли я на это право? Нет. Но сердце не спрашивает разрешений, оно просто сбивается с ритма каждый раз, когда я заставляю себя поднять взгляд на второй этаж.
Там, у перил, Матвей зажимает весело смеющуюся блондинку с бокалом в руке. Она тянется к нему, целует в шею, а он поглаживает ее поясницу, рисуя круги, как те, что недавно вырисовывал на мне.