Жвачка 2
Шрифт:
Вдруг лопатки вспыхивают. Словно за спиной плеснули бензином и чиркнули спичкой.
Опаляются мгновенно.
Болезненный, ледяной укол прозрения.
Этот драйв, этот лихорадочный пульс и сценический азарт вызваны вовсе не мужчиной напротив.
Осторожно веду головой, пытаясь вычислить источник пожара.
Ищу подтверждение догадки.
Но сзади — пусто.
Милая пожилая пара за соседним столиком. Сверкающий бар в углу. Официанты, лавирующие между рядами.
Возвращаюсь к Шону, заставляя себя вслушиваться
Тщетно.
Концентрация рассыпается в пыль, когда по лопаткам снова проводят раскалённой кочергой. Игнорировать это невозможно, но я больше не позволяю себе проявлять неуважение к жениху, озираясь.
— Ингрид? Что она здесь… — Шон осекается, и мне больше не нужны причины.
Бах… бах… бабах…
Ведомая нестерпимым, почти мазохистским желанием, я всё-таки оборачиваюсь.
У бара, небрежно прислонившись к стойке, стоит Ингрид. Высокая, слепяще-светлая, в платье, которое кажется второй кожей. Её смех легко вскрывает фоновую музыку — театрально, напоказ. И я слишком хорошо знаю, для кого разыгран этот спектакль.
Я вижу только его силуэт.
Тяжёлый разворот плеч.
Угольно-чёрный пиджак.
Он медленно, с ленцой поворачивает голову.
Бах… бабах…
Все живое замирает.
Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.
Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.
Четыре года вытравливания из крови этой болезни.
И что ?
Между мной и Шоном — чистота и свет.
Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.
Рассматривать Матвея получается только украдкой, когда взгляд направлен в сторону. Так безопаснее. Намного безопаснее, чем находиться под прицелом явного внимания или чувствовать его внутри себя.
Каждое изменение в нем фиксируется через призму прошлого, недавнего помутнения рассудка и убийственного осознания: его ДНК носит моя дочь.
Хорошо, что он не знает. И дай бог, не узнает никогда. Мармеладке не нужен такой отец.
Но вот он здесь.
В двадцати шагах.
Моё чёрное прошлое.
Почти не изменился, гад. Лицо стало суровее, взгляд — ещё невыносимее. Всё тот же Аристов, способный одним своим присутствием превратить мой «идеальный» вечер в ничто.
Дыхание даёт сбой. Пальцы мгновенно леденеют, а в ушах начинает нарастать тяжелый, монотонный гул, в котором тонут и звон посуды, инди-рок, и чужой смех. Ресторан превращается в немое кино.
Полная глухота.
— Мира?
Реальность прорывается коротким импульсом — голосом Шона.
— Всё в порядке? Ты побледнела.
Моргаю, пытаясь собрать
— Да. Просто… неожидала увидеть здесь Ингрид. Да ещё в компании Аристова.
Знакомая фамилия срабатывает как спусковой крючок. Шон тут же поворачивается к бару, чтобы рассмотреть их, мой взгляд тоже тянется следом — послушный, как на поводке.
Матвей смотрит на меня в упор. Тяжело. Не мигая. Так, словно Шона вовсе не существует.
Зрачки Аристова едва заметно сужаются, когда он переносит фокус ниже — на наши переплетённые пальцы.
Ревность? Злость?
Нет.
Точно не ревность.
Это больше похоже на холодный расчёт хищника, который заново оценивает границы своей территории.
Короткий взмах черных ресниц — и фокус смещается выше, к лицу Шона. На мгновение в чертах Матвея проступает что-то ледяное, почти осязаемое, но маска равнодушия возвращается так же быстро, как слетела.
Лишь едва заметное движение скул выдает напряжение, которое он пытается скрыт за показным равнодушием.
Со стойки медленно поднимается бокал. Матвей делает глоток, не разрывая дистанции, продолжает изучать меня через край тонкого стекла.
Оцепенение не дает разорвать эту невидимую нить, пока внутри всё вибрирует от немого вопроса.
Секунда — и он будто щёлкает выключателем.
Взгляд Матвея тухнет.
Он равнодушно отворачивается, стирая меня из своего пространства так же легко, как делал это раньше, в то время, когда я была ненавистной жвачкой на его ботинках.
Склонившись к Ингрид, вникает в её слова. Нельсон что-то шепчет, кокетливо касаясь его плеча, и Матвей едва заметно улыбается.
Спустя минут десять они уходят к ступенькам, ведущим на этаж выше.
А я смотрю, как его ладонь собственнически ложится на талию «очередной», притягивая её ближе.
Меня это конечно же не касается, но я точно знаю чем закончится их вечер.
Дыхание перехватывает от резкого, колючего холода.
Бах — бабах — бах.
14
14
Заказ сделан.
Как-то раз Миллер уговаривал меня попробовать мозги, заверяя, что это деликатес. Я тогда едва сознание не потеряла, стоило представить себя за поеданием этого «изысканного» блюда. С тех пор мы и делаем заказ «по классике».
Шон травит шутки о том, как легко делать для меня заказ, не тратя полчаса на изучение меню, так как из классического в моем понимании существует пара салатов, говяжий или рыбный стейк. С улыбкой поддерживаю этот ненавязчивый диалог.
Пока внутри буря от обмена взглядами никак не утихнет, и неприятное, липкое эхо не отпускает.
Нельсон утащила Матвея — в зону приватных столов и дорогого полумрака. Она что-то щебетала, касаясь его везде, где доставала, а он отвечал пусть лениво, почти небрежно.