Чтение онлайн

Тут же обрываю эту сентиментальную нить. Грубо. С корнем.

Нет. Эмми — только моя.

Матвей в этой истории — не более чем случайный донор спермы, чьи гены по ошибке достались моей девочке. Пусть ему рожают его шлюхи, а от нас он должен держаться на расстоянии пушечного выстрела.

Я не позволю его тьме коснуться этого света .

Забираюсь под одеяло, притягиваю дочку к себе и вдыхаю запах её макушки — мой концентрированный источник кислорода…

Сон накрывает тяжёлой волной, утягивая в спасительное забытьё, где

нет ни его рук, ни моего предательского«хочу» .

12

Майское утро осторожно пробирается сквозь шторы, расчерчивая спальню мягкими полосами света. Лежу на боку разглядывая Эмс, боюсь шелохнуться, и разбудить мою мармеладку.

Она закинула руку за голову и смешно нахмурилась — точь-в-точь как человек, который даже во сне не готов уступить в споре. Раньше я этого не замечала. Или просто запрещала себе видеть, как сквозь нежную детскую кожу проступает порода Аристова. Она запечатлена в каждом жесте, в каждом движении её крошечных пальчиков.

Я всматриваюсь в этот профиль, с замиранием сердца. Мой разрез глаз, мой овал лица… Но этот упрямый излом бровей и привычка сжимать кулачки, будто готовясь к удару — всё это чистый Матвей. Гены не обманешь. Они проросли в ней вопреки моим молитвам, как дикие сорняки на идеально выполотой клумбе. Жестокое напоминание о том, что я никогда не смогу вырезать его присутствие из своей жизни.

В этом маленьком теле, пахнущем клубникой и молоком, уже чувствуется стальной стержень. Мы с Лиамом пытались вылепить из Эмми что-то мягкое и податливое, но внутри нее проступил жесткий каркас. Чужая воля, которую не согнуть.

Глядя на неё, я понимаю: она не просто моя дочь. Она — живое доказательство того, что от прошлого невозможно сбежать, даже если сменить имя и улететь на другой край света.

Сейчас, глядя на спящую дочь, я физически ощущаю эту генетическую ловушку. В каждом жесте, в плотно сжатом кулачке уже заявляет о себе личность — цельная и пугающе знакомая. Я готова защищать этот мир любой ценой, даже если воевать придётся с тенью её отца.

— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы — слишком много эмоций, которым я не в силах дать объяснение.

— С тобой спала, мармеладка. Зашла обнять и не смогла уйти — так здесь тепло. А ещё… я так сильно люблю тебя, что иногда плачу от счастья.

Я никогда не сюсюкала с ней — в одной умной книге вычитала, что с детьми нужно говорить на равных с самого рождения. Возможно, поэтому Эмс растёт такой смышлёной: она не просто слушает — она понимает.

— Я тоже тебя люблю! Вот так сильно, смотри! — хихикает дочка, обвивая мою шею руками, прижимаясь так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Мы застреваем в этой нежности ещё на несколько минут, прежде чем нехотя выбраться

из постели.

Под бодрый бит из колонки танцуем в ванную. Пока Эмми, стоя на приставной ступеньке, с важным видом орудует розовой щёткой с блёстками, я расчёсываю её упрямые локоны. Волосы ей тоже достались от него — густые, непокорные, не желающие лежать так, как надо.

Закончив с каждодневными утренними ритуалами, наперегонки бежим на кухню готовить завтрак для нас и Лиама.

Пока я варю её любимую рисовую кашу, Деловая Мармеладина берёт на себя кофемашину, мастерски заряжая в нее капсулы и нажимает на кнопки. Параллельно раскладывает ягоды для украшения каши. Ровно по три кучки. Ювелирная точность, от которой мне снова становится не по себе — слишком уж знакомый почерк.

Со вчерашнего дня, я не нахожу себе места, все время анализируя и сравнивая, извожу себя узнаванием.

Перед глазами всплывает сто сорок вторая квартира на двадцать четвёртом этаже и гардеробная Матвея, в которой я когда-то пыталась найти спрятанного организатора пространства. Я тогда до колик высмеивала его «стерильный» порядок, не подозревая, что эта черта спустя годы прорастёт в моей дочери.

Я — ходячий хаос и анархия, но Эмми… Эмми унаследовала его тягу к идеальным линиям.

Эта педантичность в маленьких пальчиках кажется мне сейчас самым громким признанием отцовства.

— Готово, мамуль! — Эмми довольно хлопает в ладоши, не подозревая, какую бурю вызвал её перфекционизм.

Когда я ставлю перед ней стакан апельсинового сока, она не капризничает и не закатывает скандала. Дочь просто мажет по соку ледяным, совсем не детским взглядом и одним плавным, до ужаса знакомым жестом отодвигает напиток в сторону. Вместо него просит какао с маршмеллоу. И без единого звука приступает к уплетанию каши.

В свои пока еще три года Эмс уже обзавелась собственным панцирем. Она не станет тратить силы на истерики, если мир пойдет не по ее сценарию. Она просто выключит эмоции и будет смотреть на тебя в упор, пока ты сама не признаешь поражение.

Моя маленькая, хрупкая копия мужчины, которого я поклялась стереть из памяти.

Наклоняюсь и осторожно заправляю прядь её волос за ушко.

— Ты такая же упрямая, — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Не решаюсь добавить «как отец», будто его упоминание — портал для призрака, который только и ждёт приглашения.

Быстро хлопающая ресницами дочь, вглядывается в меня своими бездонными глазами, и вдруг улыбается. Так светло и чисто, — дыхание перехватывает. В этом жесте нет его тьмы — только утреннее солнце. И ради этого света я готова на любую ложь, на любой ход в этой затянувшейся партии.

— Как у вас тут вкусно пахнет. Хэй, Эмс, а мне кофе приготовишь?

Как всегда без шумно, в кухню вплывает заспанный Лиам. Он замирает у столешницы, широко улыбается Эмми, сканируя меня своим невыносимо проницательным взглядом.