Чтение онлайн

— Какая «любовь-морковь»? Что ты мелешь? — почти кричала Ольга, чувствуя, как часто-часто бьётся её сердце.

— Какая, какая? Обнакновенная! — специально исковеркала слово Светка. — Вот такая, самая обнакновенная. Их в пятницу, ну когда концерт был, за сценой застукали. Целовались они там, а может, и ещё что…

— Неправда!

— Правда! Правда! Татьяну спроси! Да он и сам сознался: «Может, это любовь…» — говорит.

— Где говорит?

— У Тамары собрание сегодня было. А ты не знаешь?! Что же он тебе ничего не сказал? Стыдно, наверное. Там, на собрании, Олега и разбирали. А он возьми и заяви, что он и с тобой, и десятиклассницей этой…

— Он что, и обо мне говорил?

—

Ага, хотя его, вроде, о тебе никто не спрашивал.

— Неправда! — Ольга, широко распахнув глаза, смотрела на Светку. — Неправда!

— Не хочешь, не верь. Поди, Татьяну спроси, она сама там была.

Бросив всё как есть, Ольга рванулась в кабинет к Татьяне. Та ещё не ушла, но уже надела сапоги и накидывала дублёнку.

— Таня, это правда? — спросила Ольга с порога, словно камень швырнула, а сама жадно вглядывалась в лицо Татьяны, стараясь уловить хоть что-то, благодаря чему можно будет не верить во всё, что она услыхала и ещё услышит.

— Что? — Татьяна удивлённо вскинула брови, но глаза смотрели без удивления, словно Ольгу она ждала, да и вопрос её тоже. — Что правда?

— Про Олега… Таня, я тебя очень прошу, расскажи всё толком, мне очень нужно.

— Ну-у-у-у.

— Таня, я тебя прошу, не надо. Что там случилось?

— Да где?

— На концерте… И сегодня.

— Что случилось, что случилось? — Татьяна, не снимая дублёнки, села за стол. — В пятницу, во время концерта, я за сцену пошла. Концерт уже заканчивался, последний номер начался, тот, что Олег готовил, вот я и думала покурить там втихаря. Захожу. Батюшки! Твой Олег зажал в углу девчонку из десятого и целуются они, да так, что даже меня не заметили. Нацеловались, и девица на сцену побежала, а Олег меня увидал, замялся, буркнул что-то невразумительное и ушёл. Я бы, может, и не сказала ничего, всяко бывает, а уж учитель с ученицей… Бог с ними, пускай жизни радуются, если по обоюдному согласию… Вот, но в понедельник меня Тамара вызывает, начинает про платные занятия… «Я, говорит, не против, чтобы учителя подработали, да и детям польза, вот только Олег Дмитриевич говорит, что вы на эти занятия своих учеников ходить, ну прямо принуждаете». «Кому говорит? — спрашиваю. — Вам?» «Не мне лично, но многим, многим», — отвечает. «Что вы, — говорю ей, — у меня ходят только те, кому это нужно, кто сам хочет». И такое меня зло взяло на него: «Тоже, — думаю, — борец за нравственность… Тебе, вон, голову крутит… Ладно, ладно, об этом все давно знают, уже и сплетничать неинтересно стало. Вот и тебе, говорю, голову крутит, и других не пропускает, и ещё мораль нам начитывает… Вот я Тамаре про случай в пятницу и выложила. «Чем, — говорю, — другим морали читать, ему бы сначала на себя посмотреть». Она разволновалась, разохалась: «Как же так! Как он может! Не дай Бог, это всё выплывет! А родители! Это же — скандал! Надо с ним поговорить, образумить!» Вызвала его сегодня к себе после уроков, там ещё несколько человек было… Стали его расспрашивать, стыдить… А он и не отрицал ничего. Ещё и о тебе сказал зачем-то, хотя его никто и не спрашивал. Говорит: «Это моё личное дело…» Ему объясняют, что нельзя так, а он: «Может это — любовь!» В общем, слушать не стал, психанул и ушёл.

— Его что, увольняют?

— Нет, об этом речи не было, если только он сам… Постой, он что, не говорил тебе ничего?

— Нет, я его сегодня не видела.

— Ну знаешь! Это, конечно, твоё личное дело, но я бы такого отношения к себе не потерпела! Когда у меня муж стал налево захаживать, я его быстренько выставила. Хотя и ребёнок маленький на руках был. И знаешь, не жалею. Лучше уж одной, чем так…

— Я не верю. Не могло у него ничего быть с той девчонкой, я бы почувствовала.

— Вот-вот, все мы такие дуры,

всё не верим, пока в своей кровати чужую девку не застанем. Знаешь, ты бы его послушала: «У девочки — первая любовь!» Фу! Противно! Они слова красивые говорить — мастаки, а сами… В общем, дело твоё. Ты спросила, я — рассказала. Не веришь, нечего было спрашивать. Мне про всю эту грязь рассказывать — удовольствия никакого! А теперь мне домой пора, сын ждёт. Хочешь, других расспроси. Всё! Хватит! Пошли!

Татьяна Ивановна встала, застегнула дублёнку и, не глядя на Ольгу, двинулась к двери.

Весь вечер Ольга ждала звонка. Ведь должен же Олег что-то объяснить, может быть сказать, что всё это — бабьи сплетни. Может, и не целовался он вовсе, а просто рядом стоял, может, как ребёнка чмокнул… А Татьяна и приврать могла, если узнала, что Олег на неё бочку катит. Она такая. Ну и что с того, что он ничего не отрицал, может, просто из гордости. Но должен же он ей позвонить! Рассказать! Поделиться! Или всё-таки это — правда, и Олег не звонит потому, что ему нечего сказать. Может, и правда, с этой Малышевой у него была любовь, а с ней, с Ольгой, так, для постели…

В десять вечера Ольга не выдержала и позвонила Олегу сама, потом в половине одиннадцатого, потом в одиннадцать, полдвенадцатого… Но только редкие длинные гудки звучали в трубке. «Где же он? — думала она. — Где же он?»

Утром в школу пришла рано, всё ждала, что двери откроются и войдёт Олег, подбегала к окошку, стараясь разглядеть в утренних сумерках знакомую фигуру. Она увидала его входящим в школу в середине первого урока. У доски объясняла какой-то пример, как вдруг её будто толкнуло что-то. Она глянула сквозь оконное стекло и увидала его поднимающимся на школьное крыльцо. Шагал он твёрдо, уверенно, не сутулясь.

«Олег! — чуть не крикнула ему Ольга. — Ну оглянись же, подними глаза, просто кивни головой, чтобы я увидала, что ты обо мне помнишь, что я тебе нужна…»

Но Олег, не поднимая головы, скрылся под козырьком двери.

«Сейчас зайдёт», — думала Ольга.

Но время шло, никто не открывал дверь класса. «Наверное, на перемене», — решила она.

Прошла перемена, потом второй урок, потом снова перемена, потом ещё… Олег не приходил.

Как она вела уроки, Ольга не помнила, помнила только это чувство нервного напряжения и постоянного ожидания, доводящее чуть не до слёз. Когда окончился шестой урок, напряжение вдруг спало.

«Не придёт», — поняла она.

Ей хотелось бежать к нему в кабинет, схватить его за плечи, повернуть к себе и долго вглядываться в его глаза. Но она никуда не пошла. Помоталась по классу, села проверять тетради и неожиданно успокоилась.

«Списывают!» — привычно думала она уже через полчаса, подчёркивая одинаковые ошибки.

Олег вошёл неожиданно.

Этот их последний разговор она помнила смутно. Осталось только странное ощущение, словно они оба говорили, не слыша друг друга. Будто были они разделены толстенной стеклянной стеной, поглощающей звуки их голосов.

Она всё время ждала, что Олег что-то объяснит, как-то оправдается, но тот говорил о чём-то совершенно постороннем, не важном для неё сейчас. Правда, позже, ей стало казаться, что и он пытался сказать ей что-то важное, но она так его и не услышала.

— Я ухожу!

— А я?

— Ну и ты со мной.

Эта последняя фраза почему-то вызвала у Ольги волну глухого раздражения.

«Что это за «ну»? В смысле, «так и быть», или «ну», как лошадь погоняют? Он, вообще, думает о ком-нибудь, кроме себя? У меня каждая копейка на счету… Хоть бы раз поинтересовался, как я живу! Долги, которые по его милости наделала, никак отдать не могу. А он: «Ну!». Да он вообще понимать ничего не хочет, кроме своих закидонов! А у меня мать!