В глубине стекла
Шрифт:
Анна Абрамовна ещё некоторое время пылала праведным гневом, но выдохлась и села.
— Ну а вы что скажете, Марина Михайловна? — Тамара Витальевна ни на миг не переставала следить за ходом собрания.
Учительница географии согласно закивала головой и заговорила о недопустимости подобного поведения со стороны педагога, об ответственности за детскую психику, о порядочности… При этом она всё время искоса поглядывала на директора, словно спрашивала: «Ведь так? Ведь я правильно говорю?» Тамара Витальевна молчала, ни словом, ни кивком не давая понять, довольна она сказанным или нет. Наверное поэтому, желая сделать своё выступление ярче, Марина Михайловна налегла на вопрос: «А как далеко зашли эти отношения?»
— Что же, вопрос логичный, — директор была спокойна, — мы попросили
Лариса Павловна встала, привычно вздёрнула нарисованные брови и, поджав и без того узкие губы, заговорила:
— Сегодня утром я разговаривала с Таней Малышевой… Ну, что можно сказать… Девочку я знаю давно, и в последнее время она, конечно же, сильно изменилась. Она всегда была очень открытой, честной, доверяла мне, не скрытничала. А сегодня я её просто не узнаю. Она отмалчивалась, заплакала, а когда я её напрямую спросила о её отношениях с Олегом Дмитриевичем…
— Вы что же, её об этом допрашивали?! — не выдержал Олег, изумлённо глядя на классную руководительницу.
— Не допрашивала, а попросила откровенно, как матери, рассказать всю правду. Так вот, несмотря на мои усилия, девочка ничего не сказала, она замкнулась. А когда я ей велела после уроков прийти сюда, на наше собрание, у неё буквально началась истерика и она убежала. Как выяснилось, она вообще убежала с уроков домой. Представляете?! Никогда ничего подобного не было, а теперь… И хотя девочка мне ничего не сказала, но она ничего и не отрицала, и я, как педагог, могу с уверенностью заявить, что девочка переживает сильнейший психологический стресс. На неё, безусловно, оказали сильнейшее влияние эти неестественные для её возраста отношения со взрослым мужчиной, тем более с учителем. Я не знаю, насколько далеко зашли их отношения, но думаю, что в душе ребёнка борется привитое с детства чувство уважения к учителю с осознанием постыдности происходящего. Я, как педагог…
— Педагог! — Благие намерения Олега выслушать всех до конца, а потом так же уверенно и спокойно опровергнуть все их домыслы, разлетелись в пыль. — Да какой же вы педагог?! — продолжал он, яростно наращивая громкость, чтобы перекрыть попытавшуюся его остановить Анну Абрамовну. — Вы не педагог! Вы, я не знаю, садистка какая-то! Да любой полуграмотный прапорщик обладает большим чувством такта, большим пониманием психологии подростка, чем вы! Педагог! Да вас к детям на пушечный выстрел подпускать нельзя! Допрашивать девушку о её чувствах, о её, возможно, первой любви! Да как вы только додумались до этого?! Как у вас язык повернулся вопросы такие задавать?! Вы же женщина, мать! Как вы могли её на это судилище вызывать?! Потребовать от неё доверия и откровенности! Откровенности потребовать нельзя, её заслужить нужно! И не дай Бог, вот так ею воспользоваться!
— Вы зря кричите, Олег Дмитриевич, — спокойный голос Тамары Витальевны заполнил наступившую тишину, — криком ничего не докажешь. Мы никого не судим, мы просто хотим разобраться в ситуации. Согласитесь, у нас ученицы и учителя целуются не каждый день. Впрочем, вы сами только что назвали ваши с Малышевой отношения любовью. А перед этим признались, что такие же отношения вас связывают с Ольгой Ивановной. Ну она человек взрослый, ей самой решать… Но вот совращать несовершеннолетних учениц вам никто не позволит. И если родители Тани, которые, безусловно, будут возмущены, напишут заявление… Дело не ограничится простыми разговорами о вашем моральном облике. Мы долго терпели ваши выкрутасы, ваши пьянки с учителем физкультуры, гулянки у вас дома, в которые вы пытались втягивать наших молодых учительниц, ваши постоянные разговоры, ваши инсинуации по поводу мнимых взяток в нашей школе. Ваши прогулы, наконец!
— Какие прогулы? — не понял Олег.
— Как какие? Все зимние каникулы вы не появлялись в школе, хотя это были рабочие дни!
— Но ведь я говорил, что уезжаю! Я же отпрашивался!
— Не помню. Вы заявление с просьбой предоставить отгулы писали? У меня, во всяком случае, его нет. А на подобный случай должен издаваться
Олег посмотрел на поднимающуюся с места Людмилу Антоновну, но дожидаться её выступления не стал. Он тоже встал.
— Ладно, не трудитесь. Я всё понял.
Он резко повернулся и, неловко задев стул, направился к выходу из кабинета.
— Олег Дмитриевич! — голос директора настиг его на пороге.
«Да пошли вы!» — буркнул он себе под нос и хлопнул дверью.
Глава 22
— Дурак ты, Олежка! Хотя и большой, и умный, а — дурак!
Они сидели вдвоём с Володькой в маленькой забегаловке за пластиковым столом и пили водку из тонких пластмассовых стаканчиков. Выйдя из кабинета директора, Олег, словно запущенная ракета, пробежал по школьным коридорам, залетел к себе в класс, сел, тут же вскочил, снова сел и, поняв, что успокоиться не сможет, оделся и пошёл домой. К Ольге он не заходил, у него не было сил с ней объясняться.
Дома сразу стало тоскливо. Ни есть, ни читать, ни заниматься чем-либо он просто не мог и, пометавшись по комнатам, он схватился за телефон. Первым он набрал всё-таки номер Ольги, но та ещё не пришла с работы. Володька был дома, и они встретились в этой маленькой забегаловке, «гадюшнике», как её называли в округе, что стояла рядом с рынком. Публика здесь была, в основном, торговая, ели чебуреки с подозрительной начинкой, запивали бурдой под названием кофе, или пили принесённую с собою водку. Зал не отапливался, поэтому все сидели прямо в куртках, зачастую не снимая с головы даже засаленные шапки. Много было азербайджанцев, иноязычный гортанный говор забивал мягкую русскую речь, понятен и знаком был всем только единый для всех языков русский мат. Никто ни на кого не обращал внимания, каждый был сам по себе.
Первую бутылку они выпили молча. Вовка только удивлённо причмокнул, но расспрашивать не стал. Откупорив вторую и выпив из неё первый стаканчик, Олег вздохнул и начал рассказывать.
— Дурак ты, Олежка, — повторил Вовка свой вывод. — С кем ты связался? Да они таких, как ты, сожрут и не заметят даже. Ты для них — тьфу! Уж каких… и то растирали, как плевок на асфальте. Ты что, действительно подумал, что тут в этой девчонке, как её, Малышевой, дело? Да плевать они на неё хотели! Вы там хоть облюбитесь, хоть обтрахайтесь, им — плевать. Ты что, думаешь, не бывает между учителем и ученицей… Ещё как! Года три назад у меня тоже одна была, всё на шею вешалась, а я что, железный? Ну и не выдержал как-то. Она, правда, к тому времени уже школу закончила, а всё забегала навестить. Вот я её прямо на матах и разложил… Она ко мне потом ещё с полгода раз в недельку вечерком заскакивала. Проведать… Потом перестала, наверно, нашла кого-нибудь. Ну и я вздохнул с облегчением. Тоже ещё несовершеннолетняя была. Все о таких историях знают, только помалкивают. А ты тоже: «Девочку не пожалели! В душу плюнули!» Им её душа — тьфу! Был бы это не ты, а кто другой, они бы только хихикали да сплетничали.
— Но почему? Чем и кому я так насолил?
— Вот я и говорю, что ты — дурак. Ты не просто насолил, ты на самое святое для них покусился — на бабки их. Сколько ты говорил в этом году претендентов на медаль? Семь? Вот и считай, что четыре штуки баксов они с родителей уже получили. А ты скандал поднимешь, тогда что? Тогда, может, вообще никто медаль не получит! И баксы возвращать придётся. А возвращать их из-за какого-то придурка ох как не хочется! Проще этого придурка с грязью смешать, да и избавиться от него втихую. И деньги целы, и все довольны. Тем более, что придурок этот сам на рожон лезет, про взятки какие-то разговоры разговаривает, про занятия платные… Не дай бог, комиссия нагрянет! Ей, правда, тоже заплатить можно, она и не найдёт ничего, но это же опять — расходы! А так — дёшево и сердито! А то, что при этом какая-то Малышева на что-то обидится, это, прости, несерьёзно.