Чтение онлайн

Гуэя, а с другой — пейзажи, полные неистовой жизненной силы, которые он писал

не только кистью, но и пучками погружаемой в тушь соломы для того, чтобы

получить правильную текстуру “развевающихся волосяных линий”.

Западный глаз в этих картинах сразу же поражает отсутствие симметрии — последовательное уклонение от правильных и геометрических форм — и прямых и

кривых.

Линия, проведенная кистью, как правило, зазубрена, угловата, странно

искривлена, прерывиста или стремительно-плавна, но всегда скорее спонтанна, чем предсказуема. Даже когда монах Дзэн рисует один круг — а это один из самых

распространенных мотивов дзэкга — этот круг не только слегка сдвинут и

кривоват, но сама фактура линий полна жизни и напряженности, со случайными

брызгами и пробелами от движения грубой кистью. Так абстрактная или

“идеальная” окружность становится конкретным и естественным, живым кругом

точно так же, как скалы и деревья, облака и воды кажутся китайскому глазу

более похожими на самих себя, и меньше всего они напоминают формы геометра и

архитектора.

Западная наука сделала природу понятной с помощью симметрии и правил, она

свела самые причудливые очертания к разновидности правильной и измеримой

формы. В результате у нас

263

есть тенденция относиться к природе и взаимодействовать с ней как с неким

упорядоченным началом, из которого может быть “опущен” элемент спонтанности.

Но этот порядок — это майя, истинная таковость вещей не имеет ничего общего с

чисто концептуальной скукой идеальной окружности, идеального квадрата и

треугольника — исключая разве что случайные совпадения. Но именно поэтому

западный ум так теряется, когда узаконенные концепции вселенной оказываются

несостоятельными и проявляется основа действий физического мира — “принцип

неопределенности”. Мы считаем такой мир бессмысленным и бесчеловечным, но

близкое знакомство с китайскими и японскими произведениями искусства может

привести нас к иному пониманию этого мира в его живой и в конечном счете

неизбежной реальности.

My Цзи и Лян Кай создали множество портретов

патриархов Дзэн и наставников, изображая их большей частью как одинаковых безумцев, которые то хмурятся, то

что-то кричат, куда-то бредут и хохочут над гонимыми ветром листьями.

Излюбленными образами этих художников были два дзэнских монаха — безумные

отшельники — Хэшань и Шидэ, а также народный божок Путай, невероятно толстый.

Эти персонажи были непременными участниками собраний счастливых бродяжек и

плутов, изображаемых в их картинах, и воплощали собой блистательную

бессмыслицу и пустоту жизни в Дзэн. Дзэн — и до некоторой степени Даосизм — по-видимому, является единственной духовной традицией, которая чувствует себя

настолько уверенно, что может позволить себе злые карикатуры на самое себя, или, может быть, она уже так свободна от самосознания, что смеется над

религией не только извне, но изнутри ее.

264

Однако в этих безумных образах художники Дзэн выразили нечто большее, чем

насмешку над собственным бессодержательным (у-ши) образом жизни, ибо поскольку

от “гения до безумия один шаг” — параллель между бессмысленным лепетом

блаженного безумца и бесцельным существованием дзэнского мудреца полна

глубокого смысла. Говоря словами Дзэнрина: Дикие гуси не стремятся отбросить отражение, Вода не стремится воспринять их образ.

Бесцельное существование таким образом является постоянной темой всех жанров

искусства Дзэн и выражает внутреннее состояние самого художника, который идет

в Никуда и существует вне Времени. Это ощущение иногда находит и на обычных

людей, и именно в такие мгновения они постигают те ослепительные проблески

мироздания, которые освещают в памяти случайно подвернувшиеся образы: запах

горелых листьев на заре туманного осеннего утра, полет голубей в луче солнца

на фоне тучи или одинокий крик птицы в чаще леса. В искусстве Дзэн любой

пейзаж, любой набросок бамбука, колеблемого ветром, или одиноких скал — это

эхо таких мгновений.

Если настроение данного мига выражает одиночество и покой, его называют саби.