Псих
Шрифт:
Вот это уже было интересно.
«Ты же ничего не помнишь. Откуда тебе знать про Апогея?» — мысленно поинтересовался я.
«Про себя не помню, — согласился Голос. — А вот этого мудака знаю отлично».
Он замолчал на секунду, будто прикидывал, стоит ли продолжать. Потом всё же высказался:
«Знаешь, сколько народу этот герой в кляксу размазал мимоходом? Он к простецу лишний раз прикоснуться брезгует. Все они для него — второсортный мусор. Апогей конченый,
С третьего ряда вытянулась рука. Лёнчик по кличке Батон — круглый, вечно жующий что-то пацан, едва не подпрыгивал на месте от нетерпения. Ему явно до уссачки хотелось поговорить о долбаном Апогее.
Училка благосклонно кивнула.
— Тамар Алексеевна, а правда… — Лёнчик замялся, оглянулся на остальных, набираясь смелости. — Правда, что у Апогея это…ну…— Пацан втянул воздух полной грудью и выдал скороговоркой — Что у него роман с Панацеей? По телику говорили. Или с той, которая невидимая, Мираж?
Класс дружно и коллективно хрюкнул. Кто-то заулюлюкал. Училка поджала губы так, что они превратились в одну тонкую линию.
— Лёнечка, — процедила Графиня ледяным тоном светской дамы, которой под нос сунули кусок дерьма. — Великих людей не обсуждают на уровне сплетен. Ими восхищаются. Садись и слушай.
Батон стух, вжался в парту. Пацаны продолжали ржать вполголоса. Особенно над словом «роман». Бедолага Батон сам не понимает, как сильно себе нагадил. Теперь над ним будут глумиться недели две, точно.
А я смотрел на плакат с изображением предводителя Девятки и почему-то думал совсем не про романы.
Тридцать семь лет. Таков официальный возраст Воронцова. Это известно всем. И раньше у меня данный факт не вызывал сомнений. А вот теперь…
Тот бункер, куда я провалился, — старый. Очень старый. Иначе там бы не было бы на стене двуглавого орла с короной и скипетром. Конфедерация существует ровно пятьдесят четыре года. То есть государственные символы прошлой эпохи исчезли полвека назад. Значит, бункер древнее её самой. А Голос… Голос вылез из той светящейся дряни, что просидела взаперти хрен пойми сколько десятилетий. Гадом буду, он связан с медузой. Не знаю, как и почему, но всё это звенья одной цепи.
И этот самый Голос только что заявил, будто знает Апогея. Не слышал по телику, не читал в книжке. Знает. Лично. Как облупленного.
Не бьётся.
Если Голосу столько лет, сколько тому бункеру, то в его времена Апогея, тридцатисемилетнего Аркадия Воронцова, ещё в проекте не было. Его родители, может, сами под стол пешком ходили. Как можно знать того, кто родится через полжизни?
Второй момент. Одарённые, согласно официальной версии, появились после того, как несколько стран создали Конфедерацию. Опять же, около пятидесяти лет назад. Причём, если верить государственным источникам, Дар проявился сам по себе. Просто у сотни детей вдруг нарисовались сверхспособности. Внимание, вопрос: это я дебил и плохо считаю или нас знатно дурили пять десятилетий?
Присмотрелся к плакату с улыбающимся Апогеем внимательнее.
Гладкая кожа. Ни морщинки. Ни тени усталости под глазами. Улыбка мальчишки, у которого вся жизнь впереди. Тридцать семь? Да ему больше тридцатки хрен дашь. Ну ок, соглашусь, Дар может влиять на весь организм
Нет, что-то Голос явно не договаривает. Либо не доверяет, либо задумал свою игру. Самое поганое, если верить его высказываниям, у нас с ним происходит какая-то сраная синхронизация. И чем она закончится? Меня окончательно поглотит неизвестная хрень из медузы? Вот уж спасибо.
Надо подружиться с придурком. Точно. От подобной перспективы меня, конечно, воротит, но с другой стороны, он сам сказал, что я телепат. Не стал им, а уже есть. Если смогу втереться в доверие Голосу, появится шанс вытрясти из этого хитрожопого ублюдка хотя бы часть правды.
«Слышь, — окликнул я невидимого кореша, — а как мне тебя вообще звать-то?»
Он притих. Ненадолго.
«Не помню, — буркнул наконец, и в кои-то веки без ехидства. — Честное слово, не помню».
«Будешь Безымянным тогда?»
«Почему безымянным? — Голос оживился, повеселел, — Раз выбирать самому — зови… Мозгоед».
Я чуть не заржал вслух. Он реально молодой. Взрослый никогда бы себе такое прозвище не придумал.
«Как-как?»— переспросил на всякий случай.
«Мозгоед. Звучит же солидно. С уважением. Сразу понятно, с кем дело имеешь».
«Ох и дебил… Никакой ты не Мозгоед. Ты придурок в моей башке, который кофе с корицей вспомнить может, а имя — нет».
«Тогда Знающий», — не растерялся он.
«Иди на хрен со своими тупыми вариантами».
«К ак хочешь. Но Мозгоед мне нравится ».
Я мысленно махнул рукой. Пусть будет Мозгоедом, если ему так хочется.
Тамара Алексеевна тем временем набрала в грудь воздуха для очередной оды великому Воронцову. Договорить ей снова не дали. В этот раз — не Батон.
Дверь распахнулась без стука. На пороге появился один из воспитателей — не наш, из младшей группы, я его знал только в лицо. Дыхание частое, быстрое, будто бежал через весь корпус. Дымка вокруг него хаотично меняла цвет — серый, темно-бордовый, мутно-желтый. Похоже, бедолагу накрыла паническая атака.
— Тамара Алексеевна, срочное сообщение для воспитанников, — выпалил он. — Занятия отменяются. Всем встать, построиться, шагом марш в актовый зал. Быстро!
По рядам прокатился недоумённый гул. Училка застыла с книгой в руках.
— Простите, но у меня урок, — начала она сухо. — По какому…
— Распоряжение сверху, Тамара Алексеевна. — Воспитатель не дал ей договорить. — Всех. В зал. Сейчас же.
Я почувствовал как по позвонкам прокатилась холодная волна того самого предчувствия, которое не отпускало меня с вечера. Повернул голову, посмотрел в окно, оно как раз выходило на служебную парковку. Морось, серый двор, размытые корпуса. И у самых деревьев — снова микроавтобус. Тот самый. С заляпанным грязью номером.