Прокаженные
Шрифт:
– А знаешь, Сергей Павлович, — весело прищурился на него Превосходов, — ты положительно очарователен! Не проказница, а сплошное благоухание цветов!
Прямо хоть сию минуту туда и скорее, скорее превратиться в обитателя твоего обетованного больного двора! — захохотал он.
– Ты опять смеешься, — опустился Туркеев на стул. — А мне, батенька, совсем не весело… Да, не весело… — И ему вдруг вспомнилась Антонина Михайловна, разговор с нею. — Мне, батенька, совсем не легко, — грустно повторил он, опустив голову, и вдруг засмеялся мелким нервным смехом. — Боже мой, только представить себе, сколько паники, сколько смятения
– Однако, брат, и ты не без дара иронии, — откликнулся стоящий у печки Превосходов. — Но ты все-таки не сказал — почему же надо прокаженных перетаскивать непременно в город? Что за надобность? Почему бы и мне продолжать наслаждаться жизнью там, где они устраивались до сего времени?
– В целях радикальной борьбы с этой болезнью, вот почему, — отчеканил Туркеев. — Чтобы прокаженный не являлся ходячим очагом проказы. Чтобы легче была борьба с нею. Ослабить ее как государственную опасность — вот почему!
– Не понимаю, — развел руками Превосходов. — Говори яснее.
– Ты хорошо сказал: один человек способен передать болезнь сотням.
Совершенно верно. На остров Маврикия в конце восемнадцатого столетия приехал один прокаженный. До него проказы там не знали. Через десять лет оказалось их десятка два — все заразились от него. А сейчас почти все население острова поражено ею, и не только Маврикия, но и все соседние острова. В тысяча восемьсот сорок седьмом году в испанском местечке Перценте поселился один прокаженный, скрывший свою болезнь. Через несколько лет проказой заболели двое его товарищей. А в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году там их было уже шестьдесят. Вот что может сделать один прокаженный!
– А ты хочешь пересадить в город на правах свободных граждан сотню этаких цветочков.
– Да, да, хочу! — прокричал Туркеев. — Именно потому и хочу, чтобы ни один больной не мог заразить ни одного человека, чтобы ни одному прокаженному не пришло в голову скрыть болезнь, чтобы он немедленно, едва только обнаружил первые признаки, мчался к врачу и лечился бы! Чтобы его можно было изолировать сию же минуту от здоровых, но изолировать так, чтобы он чувствовал себя человеком, как и все, а не отверженным. Вот чего я хочу.
Возьмем хоть тебя. Представь, что каким-нибудь странным образом и ты стал прокаженным…
– Благодарю покорно, — поклонился Превосходов, — избавь.
– Ну предположим, — продолжал Сергей Павлович, — ты получил ее, скажем, от мяса, купленного на рынке, от монеты, от какого-нибудь меха… Разве тебе захочется ехать туда, жить на больном дворе? Нет, не захочется. Ты непременно примешься ее скрывать, убеждать близких людей, что это вовсе не проказа, а какой-нибудь пустяк… Теперь, дескать, уж не вывернешься…
Теперь конец… Но мне хочется еще жить… А там черт сними, с близкими…
Лишь бы еще пожить на «воле» хоть пять, хоть десять лет… Вот что ты подумаешь и, может быть, даже со здоровой женщиной жить станешь, не открывая ей секрета. А представь, если тебе разрешат жить дома или в лепрозории, расположенном в городской черте, разрешат гулять, встречаться с людьми, разумеется — с соответствующими
Наоборот, ему захочется скорее избавиться, снова стать здоровым, снова вернуться домой, к жене, к детям. Вот почему мне хочется пересадить мои «цветки», как ты изволил сказать, в город…
– И все-таки… все-таки это фантазия, — вздохнул Превосходов, внимательно слушавший Сергея Павловича. — Ты плаваешь в облаках и смотришь своими пречистыми глазами на грешную землю… А столкнись с практической стороной дела, тебе покажут твои же больные, как надо жить и вести себя среди здорового общества!
– Глупости, — поморщился Туркеев, — в тысяча восемьсот семьдесят втором году комиссия Дюка де Аргиля, созданная для обследования проказы в Индии, указала, что из трехсот восьмидесяти пар мужей и жен, когда один кто-нибудь из них был прокаженный, а другой здоровый, болезнь была передана лишь в двадцати пяти случаях… Шесть с половиной процентов! Та же комиссия приводит список здоровых лиц, которые жили в приюте для прокаженных, ели, пили с прокаженными, курили из одной с ними трубки и остались здоровыми.
Комиссия констатировала, что из ста четырех лиц, живущих при крайне благоприятных для заражения условиях, заболел всего только один или, самое многое, два процента. Вот почему я так «беспокоюсь» о приближении лепрозориев к городам, — возбужденно заключил Туркеев и, помолчав, уже тихо добавил:- Впрочем, пока это мечта… Но я убежден, что так должно быть, и уверен — так когда-нибудь будет.
– Дай боже! — почесал Превосходов спину об угол печки. — Только пусть это будет после меня.
– Раньше и не жди, — угрюмо сказал Туркеев. Он взял вилку, принялся постукивать ею о тарелку.
– Знаешь, я начинаю подумывать — не взять ли к себе на воспитание этак с полдюжины твоих питомцев? — заметил Превосходов.
– Я вовсе этого не говорил, — возразил Сергей Павлович. — Я хочу только, чтобы с ними не делали того, чего они не заслуживают… А с ними незаслуженно поступают во всем мире. В Японии, например, какая-то добрая душа добилась, чтобы лепрозории назывались «санаториями». В Токио лепрозорий так и называется: "Санаторий "Полная жизнь". Но в то же время эта "полная жизнь" обнесена забором и при входе в нее стоит полисмен. Больной двор отделен от здорового тоже забором или длинным коридором и опять с полисменом… Хороша полная жизнь, если туда здоровому человеку надо входить в марлевой повязке!.. Я не возражаю против японских законов о прокаженных, которым запрещается покидать дома, где они живут, появляться в общественных банях, ресторанах, театрах, пассажирских пароходах, продавать продукты питания и прочее, — это, конечно, надо. Но зачем эти марлевые повязки, полисмены и заборы — не понимаю. Мне кажется, что такие вот повязки и создали сто тысяч прокаженных, которых насчитывает сейчас Япония…