Прокаженные
Шрифт:
Туркеев пожал плечами, вопросительно повернулся к Лиле. Но и та не могла ничего сказать — она не знала ни одной приметы своей матери.
– Векшина умерла в десятом году и жила тут не менее четырех лет, — нетерпеливо сказал Туркеев. — Ты не могла ее не знать, — Ежели так, то наверное, знала.
– И мы думаем, что знала.
– А сама-то она молодая или старая была?
– Молодая. Умерла, когда ей было двадцать два года.
– А когда умерла — зимой, летом или весной?
Туркеев пожал плечами: в записях ничего не было сказано об этом. И Лиля тоже не знала.
– Вот горя какая! — задумалась Феклушка.
– На правой руке у нее отсутствовали пальцы, — старался помочь Сергей Павлович.
– Пальцы… Без пальцев, батюшка, многие тут были и сейчас есть — и старые и молодые. —
– Даже этого не знаю, — с досадой проговорил Сергей Павлович. — А попробуй-ка, припомни, кого вы хоронили тут в десятом году?
– В десятом, вы говорите? — переспросила она и задумалась — В Филипповки похоронили Степана, на Егория — Афанасия, тоже молодой был, а вскорости после Егория отнесли Матрену. В самую Троицу преставилась Евдокия… А на Спас Лукерья упокоилась… как раз стало тогда слышно, что война с немцем открылась…
– Вот тебе н-на, — развел руками Туркеев, — ты это про четырнадцатый год говоришь.
– Ась?
– Давай нам про десятый, а не про четырнадцатый.
– Я про десятый и веду.
– Какой же это десятый, если война.
– Вам оно, конечно, лучше известно, чем мне, старой, — вдруг обиделась Феклушка. — Память моя хоть и ослабла, а немного помнит. И говорю я вам, что это десятый, а не какой другой год. Да, десятый, — задумалась она. — Ровно десять Филипповок прошло после того как снесли все старые бараки и нас поселили в новый, вот как.
– Э-э, да ты вон откуда ведешь летоисчисление! — засмеялся Туркеев и посмотрел на Лилю. Она по-прежнему стояла, опершись спиной о косяк двери, и с напряженным вниманием следила за разговором. Нижняя губа ее слегка вздрагивала, из глаз вот-вот готовы были политься слезы. Но Лиля старалась владеть собой.
– Так ты говоришь, что с того года прошло десять Филипповок? — задумался Туркеев и начал припоминать год постройки новых бараков. — Девятьсот четвертый… Правильно: до года войны прошло десять лет.
– А если мы отбросим четыре твоих Филипповки, — продолжал он. — Нет, обожди, не так… Ты должна ведь помнить тот год, — обрадовался он счастливой мысли. — Тогда умер Лев Толстой, великий писатель… Лев Николаевич Толстой.
– Вот и не слыхала, батюшка, про такого… Может, он и жил тут, как эта Федора, да не упомню…
– Но, может быть, ты слышала про Столыпина? Министр был при царе… Так вот, его убили через год после того, в Киеве…
– Ишь ты, — покачала Феклушка головой, — разбойники какие… Такого человека убить.
Решив, что такими методами едва ли можно восстановить в памяти старухи нужный год, Туркеев вернулся к счету Филипповок. После долгих трудов удалось наконец восстановить в памяти Феклушки желанный год. Но сколько ни напрягала старуха память, вспомнить Федору не могла.
Туркеев опустил голову. Лиля не выдержала. Она вдруг отвернулась, закрыла руками лицо и, прижавшись лицом к дверной доске, горько зарыдала…
– Голубушка, — тяжело привстала Феклушка и сделала шаг в ее сторону, — да как же ты приходисси той самой Федоре?
– Она моя мама, — сквозь слезы проговорила Лиля.
– Мама, ты говоришь? Вот радость-то какая! А! Вот нежданная — негаданная гостья какая! — уставилась она на нее ласково. — Так бы и сказала… А то молчишь, а мне невдомек… Ну садись, садись, голубушка, — и принялась вытирать фартуком табуретку, — не побрезгуй нами, грешными, — и тоже смахнула слезу. — Вот приятность какая! А я, голубушка, посмотрела на тебя еще тогда, когда ты вошла… Смотрю, а сама думаю — нет, хоть ты и вылитая мать… Вот такая же красавица была, как ты… Только совсем больная и всегда плакала… Придет, бывало, ко мне и вот так, как ты сейчас, станет у косяка, закроется руками, скажет: "Нет, тетя, не поправиться мне теперь никогда". Вот и у тебя ее привычка… Увидела, как ты плачешь, и сразу поняла, а до той минутки все сумлевалась… Вылитая, думаю, Федя. Ведь ее не Федорой звали, а Федей… Только откуда, думаю, у Феди сродственники-то, да и вам, думаю, скажи, что вы похожи,
– Ну вот и хорошо, — повеселел Туркеев.
– Бабушка! — кинулась к Феклушке в страшной радости Лиля. — Так это правда: вы ее знали? Видели?
– Видела, голубушка, знала… Почти как дочь родная была, — не удержалась Феклушка и тоже расплакалась. — Хорошая у тебя была мать, хорошая… Только очень уж больная, — начала припоминать она. — Верно, не было у нее на правой рученьке пальцев, а лицо до самой смерти осталось чистым, так и в гроб положили.
Лиля умолкла, вытерла лицо, уставилась на старуху. Видно было, что в голове у нее мигом возникла целая буря вопросов, но волнение не позволяло сосредоточиться ни на одном.
– Ты, дитятко, не убивайся, я тебе расскажу все, что знаю… Дай бог только память, — и Феклушка оживилась. — Добрая она была у тебя. На моих глазах выросла. Привезли ее сюда, когда четырнадцать лет ей было… А кто привез — этого-то и не могу упомнить… Привезли ее сюда, сдается, без пальцев на рученьке. Так до самой смерти с перевязанной ручкой ходила.
Больно ей, вижу… горит у нее, а крепится. Придет, поможет убрать хату, по хозяйству, починку сделает… Так, значит, это вы ее дочка? — снова залюбовалась она Лилей и продолжала:- Может, она и жила б еще долго… Да любовь тут вышла у нее. Жил у нас учитель один, тоже прокаженный, молодой, хороший был человек. За год или два до смерти они вроде как поженились, хотя жили в разных хатах… А тут она беременная стала. Фершал — то наш все уговаривал удалить плод: зачем, говорит, тебе ребенок прокаженный! А она — ни за что. Вот рожу, говорит, ребеночка… — а сама задумается и потом зальется слезами — Неужели, Феклушка, и он, ребеночек-то, будет такой же, как я? А я ей и скажи: известно, говорю, такой же, лучше, говорю, Феденька, согласись, легче будет. А она так даже затрясется, бывало. Нет, говорит, не будет он прокаженным! Вот, говорит, не будет никогда. А глаза как звездочки горят. Не будет, говорит, он прокаженным! И губы аж стиснет. Довольно и того, говорит, что я такая! Довольно и моего одного страдания, а он будет жить и радоваться… Будет! Будет! — говорит… Вот какая была. Ну, вскорости тут она захворала, слегла, а под Троицын день девочку родила. Так уж была рада, так рада, насмотреться не могла. А вскорости упокоилась. Ребеночек остался с отцом тута же, хотя покойница и сказала перед смертью, чтобы, значит, ребеночка в город отправить, не оставлять… Да куда ж, спрашиваю, в город-то? Кто ж, говорю, возьмет ребенка-то от прокаженных родителев? А она вздохнет, уставится глазами в потолок — а сама белая, как эта стенка, и худая-худая. Махнет рученькой — дескать, верно: некуда. Делайте уж что хотите… А наутро преставилась. Ребеночек-то остался с отцом. Кормить надо грудью. Бегал он туда, на здоровый двор, санитарок просить — не возьмется ль кто покормить? Все боялся, что помрет ребеночек, а вынянчить страсть как хотелось! Куда там! Разве согласятся? А тут была Марина, царство небесное, с молоком ходила. Тоже прокаженная. Взялась выкормить и вынянчить… Боялся он, как бы не помер ребеночек, а к Покрову и сам застудился да и пошел вслед за покойницей. Дюже любил он ее… А потом Марина хлопотать принялась — не найдутся ли добрые люди взять девочку… Отыскались какие-то дальние сродственнички — приехали, забрали. И что с той девочкой стало — сказать вам ничего не могу; может, тоже заболела иль умерла, ничего с тех пор о ребеночке не слыхала. — Феклушка умолкла и, точно вспомнив нечто важное, потянулась лицом к Лиле. — А вы-то, голубушка, милая, как ее дочерью стали?
Может, я, старуха дурная, в толк чего не взяла, а понять не могу — почему вы ее дочь? — и она с напряженным любопытством уставилась на Лилю.
– Ребенок, о котором вы рассказали, — это я! — в радостном возбуждении ответила Лиля.
– Это какой же ребеночек? — не поняла Феклушка, стараясь припомнить, о каком еще ребеночке рассказывала она, — А вот тот, которого не хотели кормить санитарки со здорового двора.
– О господи! — заволновалась старуха. — Дура-то ведь старая… Разжуй да в рот положи. Как же это я не поняла? Ах ты, царица небесная! Голубушка ты моя, бедная! — и Феклушка начала было причитать.