Прокаженные
Шрифт:
Но тут поднялся доктор Туркеев.
– Вот что, — сказал он Лиле, деловито протирая очки. — Мне некогда. Я пойду, а когда кончите разговор — придете ко мне.
"Удивительный эпизод, — думал он, шагая с больного двора. — Обратите внимание, какие шутки она проделывает с людьми… Прямо сфинкс, а не болезнь… Вот каковы бывают ее капризы".
Он был радостно настроен оттого, что проказа способна на такой фокус.
"Если бы она всегда так капризничала!" — улыбнулся он.
Лиля вернулась с больного двора поздно вечером, пробыв там часов пять.
Она
– Была.
– И отцовскую посетили?
– Да.
– Как понравилась вам Феклушка?
– Она очень бедная.
– Нет, она очень счастливая. Ей уже восьмой десяток. А вот живет. В ее положении люди не живут так долго.
– И все-таки она бедненькая.
Вероятно, было уже часов десять. На докторском диване лежало постельное белье, одеяло, подушка. Доктор решил, что Лиля заночует в кабинете.
– Если захотите спать, то располагайтесь вот тут, — сказал он, намереваясь уходить. — Ужин вам подадут, я распорядился.
– Спасибо, но я не хочу, милый доктор.
– Тогда ложитесь спать — ведь устали?
– Нет, не устала.
– В таком случае вот вам книги… А я пойду.
– Сергей Павлович, милый… О чем я хочу вас попросить…
– Сделайте одолжение.
– Вот о чем, — замялась она и опустила голову.
– Ну, говорите, не стесняйтесь, — подбодрил он ее тем теплым участливым тоном, который так хорошо знал весь лепрозорий.
– Извините меня, Сергей Павлович, что я заставляю вас… Но сделайте это, если не для меня, то — для Семы.
– Для Семена Андреевича я всегда и все сделаю, что в силах, — улыбнулся он.
– Я хочу, чтобы вы меня освидетельствовали, вот тут, сейчас…
– Это на предмет чего же? — удивился он.
– На предмет проказы. Видите ли, — задумалась она, — я никогда не ходила на осмотр к врачам. То стыдно, то страшно, то просто не хотелось… Я хоть и не верю, но мысль все-таки есть: а может быть, со мной неблагополучно? А точно и верно можете сказать только вы. Посмотрите, если не трудно, — почти умоляюще взглянула она на него.
– Да полно вам, батенька, откуда вы все это взяли? — И он сердито посмотрел на нее поверх очков.
– Я хочу, доктор… Это же не трудно…
– Не трудно, но к чему это? Зачем?
– Чтоб больше не беспокоиться.
И, не дожидаясь его согласия, она принялась раздеваться, бросая на диван платье, чулки, теплое белье, нижнюю сорочку. Превосходная окраска кожи приятно удивила Туркеева.
– Вас прямо хоть на выставку здоровья, — улыбнулся он.
Выслушав и выстукав ее, Сергей Павлович отметил, кроме превосходной пигментации кожи, вполне удовлетворительную упитанность, крепкую мускулатуру, умеренную жировую прослойку. Кроме того, он определил, что легкие как "кузнечные мехи", и это особенно привело его в восторг, так как он имел склонность видеть какую-то ассоциацию туберкулеза с проказой.
– Ну как, доктор? — остановилась она перед ним, обнаженная и как бы совсем забыв, что стоит в таком виде хоть и перед пожилым, но все-таки мужчиной, — Я вам еще давеча сказал, что ваши сомнения — глупость, чушь. Выкиньте из головы. Если бы у нас все юноши и девушки обладали таким здоровьем, мы были бы самой счастливой страной в мире. Да-с, батенька мой!
– А у вас микроскоп тут есть?
– Есть.
– Я так и знала, — оживилась Лиля.
– Чего вы еще хотите? — засмеялся он.
– У меня еще одна просьба, доктор, и тогда — все.
– Тоже вроде этой? Нет, от таких просьб увольте, батенька, покорнейше прошу вас. А то мне придется жаловаться Семену Андреевичу.
Она взглянула на него с милой улыбкой и капризным тоном сказала:
– Сделайте мне, Сергей Павлович, еще и анализ крови.
– Крови? — подпрыгнули у него на переносице очки. — По какому же это поводу?
– По тому же самому. Чтоб уж окончательно убедиться.
Туркеев с полминуты смотрел на нее, затем отошел к дивану, опустился на него, рассмеялся.
– Помилуйте, батенька, да ведь это невозможно! Ах вы, стрекоза…
Запомните: кровь на проказу не исследуется. Это вам не сифилис.
И, не замечая, как она медлительно надевала на себя сорочку, принялся читать ей лекцию о методах микроскопического исследования.
9. Мастер с больного двора
Лопнувший вал заводского дизеля был доставлен в лепрозорий через день после того, как Маринов согласился принять заказ.
Маринов говорил Перепелицыну, точно боясь, как бы тот не отказался:
– Ведь там четыреста человек рабочих… Месяца на три остановка, не меньше. Весь город как на похоронах…
Перепелицын бодро отвечал:
– Ничего, только бы не передумали. Сделаем. Станок у нас хоть и дрянной, но подправим — черту рога обточит.
Одна рука у него, та, на которой отсутствовали два пальца, была перевязана, но обстоятельство это, видимо, не смущало Перепелицына, — он с нетерпением ждал доставки вала.
И вот к воротам лепрозория подъехала подвода. На соломе сидели двое — один в кепке, худой, высокий, другой в шапке, кругленький, с большими усами.
Ежились от холода. Кругленький спустился с подводы, открыл ворота, тронули, въехали во двор, встретили Маринова.
Кругленький оказался машинистом завода, высокий, по фамилии Гордеев, — секретарем заводского коллектива. Он-то как раз и вел все переговоры с Мариновым.
– Ну и хламида, — заметил машинист, критически осматривая древний станок, на котором Перепелицын предполагал обтачивать шейку вала. — Справишься ли на таком барахле?
Тон машиниста Перепелицыну не понравился. Он понял, что тот сомневается. Затягивая зубами узелок на повязке, сказал как бы в насмешку: