Чтение онлайн

– Какой там подвиг! — отмахнулся Туркеев. — Самая обыкновенная работа самого обыкновенного врача в самом обыкновенном советском лечебном учреждении — вот и весь «подвиг». Пустяки. А женушка ваша — молодец молодцом.

Сергей Павлович любовался ее стройной, крепкой фигурой, замечательным цветом лица, превосходным здоровьем.

Лиля смутилась, покраснела.

– Да, по здоровью она за пояс всех нас заткнет, — тоже почему-то покраснел Семен Андреевич.

Опустившись на диванчик, Лиля молча рассматривала Туркеева.

– Чего вы, батенька, смотрите

так на меня? — улыбнулся он, уловив ее пристальный взгляд. — Не боитесь меня? Меня ведь все боятся! — как бы в шутку воскликнул он, но в этой шутке звучала едва скрываемая нотка горечи.

– А чего тут бояться! — вдруг оживилась она. — По-моему, если остерегаться, то остерегаться, доктор, надо везде и всего. Едешь в поезде — остерегайся и готовься каждую минуту к смерти. Покупаешь что-нибудь на рынке или в лавке — тоже. Ведь мы не знаем — откуда все то, что мы покупаем. А может, мы покупаем чуму, холеру, тиф, чахотку, черную оспу? Да и с людьми встречаться тоже опасно. Разве я знаю, кто рядом со мной сидит в кино, и где он до этого был, и с кем встречался? А может, у него сибирская язва, — кто его знает? Если начать обо всем таком думать — жить не надо.

Сергей Павлович с интересом слушал ее.

– Это верно, — согласился он. — Но так думают еще очень немногие… К сожалению…

– Что ж, оно понятно, — продолжала Лиля, вспыхнув от похвалы доктора. — Черная ль оспа или чума какая-нибудь, которая сидит рядом с вами в кино, незаметна, а прокаженный виден… Дескать, ну его к лешему, подальше, мол, от него, а то и сам такой стану… Вот что каждый думает, завидя прокаженного, а того не понимает, что не открытое опасно, а закрытое; то опасно и вредно, чего не видим мы. А видимого бояться нечего.

– А ведь она у вас философ! — уже не скрывая восторга, повернулся Туркеев к Семену Андреевичу.

– Она молодец, — отозвался тот, видимо польщенный этой похвалой.

Лиля засмеялась и, взглянув на мужа, умолкла.

– Нет, это прямо замечательно, батенька, ей-богу!.. — с жаром заговорил Сергей Павлович. — Давно не слышал я таких хороших разговоров. Ведь все только и делают, что руки мыть бегают, как только про прокаженных услышат…

М-да. — Туркеев задумался.

– Доктор, — спросила Лиля, — а давно вы там работаете?

– Эх, батенька, почти уже восемь лет.

– И не надоело?

– Еще двадцать восемь проработаю, если не прогонят.

– Вот это верно, это хорошо! — воскликнула она. — Так вот и надо.

Семен Андреевич молчал. Доктор Туркеев с любопытством следил за Лилей.

– А кто, доктор, в девятьсот десятом году заведовал лепрозорием? — снова спросила Лиля.

– Доктор Герберт.

– А где он теперь?

– Умер.

– Умер, — задумалась она и сидела долго, неподвижно уставившись на цветок. Затем повернулась к Туркееву, хотела что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, в комнату вошла старушка с докторским пальто в руках.

Увидев старушку и свое пальто, Туркеев вспомнил, что он, кажется, засиделся.

– Куда вы, доктор? — забеспокоился Семен Андреевич.

– Пора,

батенька, уже поздно, — посмотрел он на часы.

– Ого, так мы вас и отпустили, — бросился Семен Андреевич. — Ни за что. В такую даль да в такую погоду! Нет, — ухватился он за пальто и, отняв его у старушки, повесил на вешалку. — Мы вот сейчас поужинаем, чайку попьем…

Мама, у тебя готово?

– А я и пришла, чтобы звать, — отозвалась старушка. — Да и время раннее-еще десять часов, — поддержала она сына. — А если что, так Сема и за извозчиком сбегает… А то и ночевать бы остались у нас, доктор.

– Конечно, оставайтесь! — подхватил Семен Андреевич радостно. — Постелим мы вам вот тут, на этом диванчике… Тут мягко, тепло, будете себе спать до утра, и никто не побеспокоит.

– Нечего даже и думать, — оживленно вмешалась Лиля, видя нерешительность доктора, — оставайтесь, и все. А сейчас пойдемте ужинать, — торопливо поднялась она. — Вы нас только извините, если что не так. Люди мы простые.

– Да и доктор человек простой, — отозвался Семен Андреевич.

– Верно, вы правы, батенька. И сам я простой, и простоту люблю.

Туркеев окончательно принял решение остаться ужинать и ночевать. К тому же ему захотелось сейчас хоть немножечко наказать жену за сегодняшний разговор. "Утром, может быть, опомнится", — подумал он.

Ужин был незатейливый: отварная картошка, вареное мясо, гречневая каша и чай с вишневым вареньем — чего еще требовать?

Сергей Павлович только сейчас вспомнил, что он не ел ничего после обеда в лепрозории, и с удовольствием работал вилкой. Лиля сидела напротив него.

Она ела мало, о чем-то все время думала, изредка бросая на Туркеева короткие, точно вопросительные взгляды.

– Сергей Павлович, — наконец проговорила она, опустив свои длинные черные ресницы, — а остался у вас кто-нибудь в живых с тысяча девятьсот десятого года?

Туркеев ответил не сразу. Он принялся перебирать в памяти больных. Кто же остался из старожилов?

И старушка, и Семен Андреевич, и Лиля смотрели на него почему-то с особенным вниманием, Наконец он сказал:

– Нет, кажется, не осталось никого.

– Вот горе какое, — сокрушенно вздохнула старушка.

– Позвольте, не все! — вдруг спохватился он. — Про Феклушку — то вот и забыл. Есть у нас одна старушка, живет с самого основания лепрозория… Но, позвольте, батенька, — улыбнулся он Лиле, — зачем понадобился вам десятый год?

Семен Андреевич, не смотря ни на кого, меланхолически возил ножом по тарелке. Старушка, вслушиваясь в разговор, сосредоточенно разливала чай. На глазах у Лили заблестели слезы.

– У меня мама там… — тихо уронила она.

– Ваша мама? На больном дворе? — удивился Туркеев.

– Да.

– И сейчас жива?

– Нет, ее уже давно нет в живых. Она умерла в десятом году, через шесть месяцев после того, как родила меня…

Доктор Туркеев откинулся на спинку стула и, не сводя глаз с Лили, принялся протирать очки, потом надел их и остался сидеть молча, неподвижно, точно оглушенный сообщением.